Тамара посмотрела на нее долго, изучающе. Искала в лице дочери понимание, желание что-то изменить. Но видела только привычное потребительское ожидание: мать должна первой сдаться, первой попросить прощения, первой протянуть руку.
— Не знаю, Инга. Это зависит не только от меня.
Дочь ушла, хлопнув дверью. Как в детстве, когда ей что-то запрещали.
Осенью Владимир слег с пневмонией. Тамара ухаживала за ним, возила по врачам. Дети не помогали — обижались. Даже внука на день рождения не привели.
— Может, позвониш им? — слабо просил Владимир с больничной койки.
— Зачем?
— Они же дети наши…
— Наши дети, Володя, — устало сказала Тамара, — оказались очень плохими людьми. И это, наверное, наша вина тоже.
Он выздоровел к декабрю. Новый год встретили вдвоем. Тамара не пекла ничего — купила готовые салаты в магазине. Они сидели перед телевизором, держались за руки и понимали: жизнь изменилась навсегда.
В новогоднюю ночь Тамара подумала о том, что свобода — штука дорогая. Иногда за нее приходится платить одиночеством. Но рабство стоит еще дороже — собственной душой.
За окном падал снег, и это был снег новой жизни. Жизни, в которой ее никто не использовал. Но и не любил тоже.
Может быть, это было справедливо.
