Истории из жизни
MAX ·
Она улыбалась, накладывала, подливала. А сама практически ничего не ела — желудок сжался от усталости и обиды в комок.
После ужина начался традиционный ритуал. Светлана достала свои контейнеры и деловито упаковывала остатки.
— Роман завтра котлеты любит разогреть, — объясняла она, забирая половину оставшегося.
— А нам кулебяки кусочек, — подхватила Инга. — Дети в школу с собой возьмут.
Через час дом опустел. На столе — гора грязной посуды. В холодильнике — практически ничего. Тамара села на кухне и заплакала. От бессилия, от обиды, от понимания собственной никчемности.
— Что ты плачешь? — Владимир стоял в дверях. — Праздник же удался.
— Удался… — прошептала она. — Володя, а ты помнишь, когда последний раз спрашивал, чего хочу я?
Он молчал. Потому что не помнил.
Через месяц, в начале апреля, Светлана снова позвонила.
— Тамара Михайловна, у нас Пасха скоро! Мы как обычно к вам? Куличей штук пять надо будет, и творожную пасху, и крашеные яйца…
Тамара смотрела в окно на первую зелень, на проклевывающиеся листочки. Весна. Обновление. Новая жизнь.
— Нет, — сказала она.
— Что «нет»? — не поняла Светлана.
— Не буду я ничего печь. Устала я.
Пауза затянулась.
— Тамара Михайловна, вы серьезно? Мы же на вас рассчитывали! Дети так ждали ваши куличи!
— Пусть ждут в магазине. Или сами пекут.
Звонок оборвался. Через десять минут разрывался телефон.
— Мама, что происходит? — кричала Инга. — Светка говорит, ты отказываешься Пасху делать!
— Отказываюсь.
— Но почему? Что случилось?
— Ничего не случилось. Просто больше не могу. Устала я быть вашей бесплатной столовой.
— Мама! Как ты можешь так говорить? Мы же семья! Это наши традиции!
— Чьи традиции? — Тамара почувствовала, как внутри поднимается что-то горячее, давно подавляемое. — Мои традиции — это ободранные руки от теста, больная спина, потраченная пенсия? А ваши традиции — это прийти, наесться и забрать остатки домой?
— Мам, ты несправедлива…
— Несправедлива? Тридцать лет я пеку на каждый праздник! Тридцать лет! А кто хоть раз спросил, хочу ли я этого?
Разговор закончился скандалом. Инга швырнула трубку. Тамара сидела на кухне и дрожала — от гнева, от страха, от облегчения.
Пасха прошла без них. Тамара и Владимир сходили в церковь, купили освященный кулич в церковной лавке. Сидели вдвоем за маленьким столом, и это было тихо, спокойно, правильно.
— Жалеешь? — спросил Владимир.
— О чем?
— Что не пекла.
Тамара задумалась. Жалела ли она? О том, что дом не наполнялся детскими голосами? О том, что не видела улыбок внуков? Жалела. Но еще больше она жалела о годах, проведенных в роли безмолвной прислуги.
— Не знаю, — честно ответила она.
Дети не звонили две недели. Потом Инга прислала сухое сообщение: «С днем рождения». Тамаре исполнилось шестьдесят пять.
Подарков не было. Цветов — тоже. В день рождения она впервые за много лет не готовила праздничный стол. Они с Владимиром заказали пиццу на дом и смотрели старые советские фильмы.
К вечеру Тамара поняла: что-то внутри нее окончательно сломалось. Та женщина, которая жила ради других, умерла. И воскресать не собиралась.
Летом, в июле, Инга приехала одна. Постояла в прихожей, мялась.
— Максим спрашивает, почему мы больше не ходим к бабушке, — сказала она наконец.
— И что ты ему отвечаешь?
— Что бабушка болеет.
— Не болею я, Инга. Просто перестала быть удобной.
Дочь села на край дивана, не разуваясь.
— Мам, ну что происходит? Ты же раньше любила, когда мы все собирались…
— Раньше я многое любила. Но никто не спрашивал, люблю ли я это сейчас.
— Мы же не специально… Мы просто привыкли…
— Привыкли ко мне, как к мебели. Есть — и хорошо. Не думать об этом.
Инга молчала. В ее глазах Тамара не увидела раскаяния. Только растерянность и обиду.
— Ну и что теперь? — спросила дочь. — Так и будем жить врозь?
