Истории из жизни
MAX ·
— Это на вас не налезет, милочка. Вы слишком крупная.
Всё. Без смягчений. Без извинений.
Хейзел не заплакала. Не стала спорить. Развернулась, вышла за дверь и села на пассажирское сиденье моей машины. Я пошла следом — руки дрожали.
— Хейзел, мне так жаль. Я сейчас вернусь туда и—
— Пожалуйста, едем.
— Солнышко—
— Пожалуйста. Просто едем.
Всю дорогу домой она смотрела прямо перед собой. Я то и дело бросала на неё взгляды — ждала срыва, слёз, хоть чего-нибудь. Ничего. Это пугало меня больше, чем рыдания.
Она вошла в дом, поднялась по лестнице и закрыла дверь своей комнаты. Я услышала щелчок замка.
Я поднялась следом. Опустилась на ковёр под её дверью, прислонилась спиной к дереву.
— Хейзел. Открой дверь. Пожалуйста.
— Я не иду на выпускной, мам.
— Доченька, мы что-нибудь найдём. Сошьём сами, мы можем—
— Мам. Хватит. — Её голос был плоским, измотанным. — Я не иду. Пожалуйста, просто перестань.
Я прижалась лбом к двери и плакала как можно тише. Я уже похоронила одного ребёнка. Я чувствовала, как второй утекает сквозь щель под дверью — и не знала, как её удержать.
Не знаю, сколько просидела там. Достаточно, чтобы занемели ноги. Достаточно, чтобы свет в коридоре изменился.
Через несколько дней раздался стук.
Я открыла дверь в той же одежде, что и вчера. На крыльце стоял Эли в потёртой толстовке, прижимая к груди небольшой блокнот. Он казался взволнованным. Но было в нём и что-то решительное — чего раньше я не замечала.
— Миссис Мэйв. Можно поговорить здесь?
Я вышла на крыльцо и прикрыла за собой дверь.
— С Хейзел что-то случилось? Она тебе написала?
— Нет, мэм. — Он вздохнул. — Мне нужны её мерки.
— Эли, что—
— До выпускного две недели. Я справлюсь. Я понимаю, как это звучит. Но мне нужно, чтобы вы мне доверились. И ни слова ей. Ни единого.
Я смотрела на этого мальчика, которого наблюдала, как он растёт, через два дома от нас. Семнадцать лет. Обгрызенные ногти. Держит блокнот, как контракт.
— Эли, ты в жизни не шил таких платьев.
— Нет, мэм. Не шил.
— Тогда как—
— Мне просто нужно, чтобы вы сказали «да».
Я чуть не отказала. У меня были все основания. Но в его глазах было что-то, что не вязалось с семнадцатью годами. Что-то более устойчивое, чем то, что я сама чувствовала за этот год.
— Да, — прошептала я.
В ту ночь я стояла у кухонного окна и смотрела, как свет в комнате Эли горит далеко за полночь — за два часа ночи, за три, — и думала: на что же я только что согласилась.
Свет в его окне стал моими новыми часами.
За полночь, за два, за три. Иногда я стояла у раковины и смотрела, как он горит, пока весь остальной квартал спал.
На третий день позвонила его мама.
— Мэйв, у него болят пальцы, — сказала она. — Я перевязала их холодными бинтами — он снял повязки. Пропустил контрольную по химии.
— Может, его остановить?
— Думаю, ничто его не остановит, — тихо ответила она. — Он за этой машиной с тех пор, как мог дотянуться до педали. Ты же знаешь.
Я знала. Я видела, как её мама подгибала мои занавески, а Эли в шесть лет подавал ей булавки из магнитной мисочки и спрашивал, почему у нити есть номер. В десять он уже набрасывал эскизы платьев на полях тетради по правописанию. В тринадцать перешивал собственные куртки на её старой «Зингер».
Я положила трубку и прижалась лбом к прохладному стеклу.
Две недели казались невозможным сроком. Две недели — это обратный отсчёт до очередного разочарования, которое мне придётся поглощать ради дочери.
А Хейзел тем временем угасала.
Она перестала спускаться к завтраку. Три дня подряд ходила в одной и той же серой толстовке. Когда я стучала, отвечала односложно.
Я пыталась держать её на плаву маленькой ложью.
«Просто еду по делам», — говорила я, хотя на самом деле покупала в магазине для рукоделия молочно-белые шёлковые нити — Эли прислал мне список.
На четвёртый день, меняя в её комнате бельё, я нашла под кроватью блокнот. Не тот первогодний, что я листала несколько месяцев назад. Новый. Второй год учёбы — почерк тесный, злой.
Имена. Страница за страницей.
