Публикация от 23 июля 2026

Петровых пьяный вернулся? Он даже сперва не понял, что происходит. А потом я ему сказала, что если он откажется от меня, я все тебе расскажу. Я видела, как он мучается, но знаешь, тогда мне казалось, что это и есть любовь. Искренне казалось. Он был со мной два месяца. Помнишь тот день, когда я созналась тебе? Он тогда сказал, что сам во всем признается, и пусть ты прогонишь его, но со мной он жить не будет. Передо мной был выбор — либо признание, и тогда я остаюсь совсем одна, потому что ты бы меня не простила, либо молчание, и он воспитывает нашего ребенка. Я выбрала второе. Во время беременности я его возненавидела. Меня тошнило, когда я видела, как он тебя целует. Я пожалела о содеянном. Знаешь, как мне хотелось тебе все выложить? Но я и тебя пожалела. Да-да, ты вызывала у меня только жалость. Мамочка, вся такая правильная, живущая ради чужих оценок. Когда ребенок родился, я возненавидела и его, и его отца, вот и отказалась. — Зачем ты тогда приехала сейчас? — прошипела женщина, изо всех сил сдерживаясь, чтобы не врезать ей и не впасть в истерику. — В больнице я увидела его и… вдруг поняла, что хочу, чтобы он был со мной. Во мне что-то шевельнулось… Я виновата перед ним, но я все исправлю. — А ты думаешь, все так просто? Леше уже четыре года, он все понимает. Во-первых. А во-вторых, твоим внезапно проснувшимся чувствам я не верю. Я слышала разговор санитарок в больнице, ночью проснулась, пошла за водой. Они обсуждали тебя. Оказывается, три года назад ты сделала подпольный аборт, и детей у тебя больше быть не может. Ты согрешила, не побоявшись последствий, и кому-то проболталась, вот тебя теперь и судачат. Она видела, как лицо дочери исказила гримаса страха и злобы, но это была правда. — Ты узнала, что никогда больше не станешь матерью, вот и решила забрать Алешу. Но именно я учила его ходить и говорить, я не спала ночами у его кроватки! Ты думала, придешь и получишь все готовенькое? — Я его настоящая мать! — упрямо бросила та. — Ты глубоко ошибаешься. Зайдя в горницу, женщина взяла за руку испуганного мальчика и вывела его из дома. Она не знала, куда идет, просто двигалась вперед по пыльной сельской дороге, лишь бы подальше от того места, где оставалась ее старшая дочь. Дочь… До сих пор не верилось, что это ее родная кровь. Впереди показался дом председателя, и она, не раздумывая, направилась к нему. Да, он ухаживал за ней, был добр и внимателен, и сейчас она видела в нем единственную опору. — Скажи, Лёня, что мне делать? — уронила она голову на его стол, когда поведала всю горькую правду. — Тихо, тихо, не плачь, — он осторожно погладил ее по волосам. — Да, делов вы наворотили… И он… как он мог? — Она шантажировала его, угрожала все рассказать. Я не оправдываю его, но знай он, что я в курсе, вряд ли наша жизнь сложилась бы лучше. Я бы возненавидела ее еще сильнее. Ведь это не он ее склонил, это она сама, мне назло! Мне страшно от этой мысли, Лёня, но я ненавижу ее! Господи, какой это грех — говорить так о своем ребенке, но это так. Сколько боли она мне принесла — сначала свое поведение, хамство, грубость, потом… полезла к человеку, который растил ее с трех лет. Как? Как такое возможно? А когда родила, знаешь, что предложила? Сдать его в детдом, а всем сказать, что умер. Не чудовище ли? Чудовище. И я такая же, раз я ее мать, раз я так ее воспитала. — Не терзай себя, — остановил он ее строго. — Я прекрасно помню ее отца… Ты ни в чем не виновата. Разве что в юности связалась не с тем человеком. — А ухаживал-то он красиво, Лёня… — она горько улыбнулась сквозь слезы. — Это он умел. Ладно, иди умойся. Я сейчас своего старшего пошлю за твоими детьми, пусть ночуют сегодня у меня. Он кликнул сына, ровесника ее Бори: — Вась, сбегай к Людмилиным, скажи Варьке и Борьке, чтобы шли сюда с ночевкой. Смотри, не проболтайся, что их мать здесь, особенно… той гостье. — Понял, отец. Мальчишка выскочил за дверь, а Леонид повернулся к ней: