Публикация от 23 июля 2026

— Угу… Вот, держите, Леонид Савельевич, все готово, — дрожащими от волнения руками она протянула ему папку с документами и, едва дверь закрылась, пристально вгляделась в маленького Алексея. Господи, как же она раньше не замечала? Она настолько свыклась с мыслью, что он ее сын, что само собой разумеющимся казалось его сходство с супругом. Но он — ее внук! Разве такое возможно? Эта мысль не давала ей покоя несколько дней, она всматривалась в черты мальчика и день ото дня замечала, как в нем все явственнее проступают знакомые черты — та же улыбка, то же забавное движение бровей, точь-в-точь как у старшего брата в его возрасте. И взгляд… Этот ясный, добрый взгляд. Но ведь Леша — не их с супругом ребенок! Нет, этого не может быть, ей, как и председателю, просто померещилось. Она гнала от себя крамольные мысли, но они возвращались с навязчивым постоянством. Каковой бы ни была дочь, она не способна на такое. Или способна? Но ее супруг… Нет, он любит ее, она знает это точно. Любит ее и детей, он никогда не переступит через такую черту. Садаясь за написание письма, ее рука сама, будто против ее воли, вывела мучившие ее вопросы. Запечатав конверт, она направилась к почтовому отделению, но вдруг ее окликнули. Обернувшись, она увидела почтальона — Виктора Павловича. — Арсеньева, подойди-ка. — Что такое, Палыч? Неделю назад как раз весточка была… — А тут тебе другая бумага, из военкомата. Прости, Арсеньева… Дрожащими пальцами она расписалась в получении и, разорвав конверт, пробежала глазами по казенным строчкам: «Ваш муж, Арсеньев Тимофей Петрович… в бою за социалистическую Родину… погиб в мае 1942 года…» Почва ушла из-под ног, в глазах потемнело, и внутри все закричало от невыносимой боли. Женщины, заметившие, что Палыч вручил ей не обычный треугольник, а официальный конверт, тут же сбежались, понимая, что случилось горе. Два месяца она была как не в себе, блуждала по дому тенью, не находя места от тоски. Она потеряла свою опору, свою любовь, свою надежду… Но потом, вспомнив о детях, о данном ему обещании, стала потихоньку возвращаться к жизни. Она понимала — как раньше уже не будет, но нужно жить ради тех, кто остался. Лишь один вопрос не давал ей покоя, жгла душу изнутри. Нет, ее чувства к мальчику не изменились, но она жаждала знать правду. И вскоре судьба предоставила ей такую возможность. 1944 год. Прошло два года с той поры, как она получила похоронку. Она смирилась с своей долей, с мыслью, что одна будет поднимать детей, быть для них и отцом, и матерью. — А ведь ты еще молодая женщина, — качала головой ее соседка Валентина. — Тебе всего-то тридцать девять, а выглядишь и того моложе: коса — девичья, стан — тонкий… — У всех у нас сейчас станы тонкие, — горько усмехнулась она. — Я не о том… Я о Леониде Савельевиче. Скажи мне, чего ты его ухаживания отвергаешь? Мужик он хороший, сам овдовел, ты тоже одна осталась. Сошлись бы. Дети ваши дружат. Где трое, там и пятеро… Неужто не по душе он тебе? — Почему же? Он мне нравится, человек он прекрасный, и я чувствую к нему теплоту, но это не та любовь. А его… я до сих пор люблю. Мне кажется, что быть с другим — значит предать его память. — Глупая ты, а еще бригадирша. Будь я лет на десять моложе, сама бы за него замуж вышла. Мужик хоть куда, а ты нос воротишь. Смотри, кто-нибудь другой его приберет к рукам, потом жалеть будешь. — Валентина, иди уже, дела у тебя, небось, есть, — вздохнула она. — А чего это ты меня домой гонишь? Кто ж тебе правду-матку скажет? Кстати, как там твоя старшая? Сколько лет пролетело, а она и не появляется. Четыре года уже, как уехала? — Да… И ни строчки. Жива ли, здорова ли. Я в город ездила, пыталась разыскать, но на заводе сказали, что три года назад она уволилась. Искала, но тщетно. Да и найду я ее — что я ей скажу? Если за все это время ни разу не навестила, значит, не нужны мы ей, не изменилась она…