Истории из жизни
MAX ·
Дочь оставила мне своего трёхнедельного сына и ушла строить новую жизнь: когда он вырос, он сам выбрал свою настоящую мать
Светлана Степановна заканчивала мыть пол в прихожей, когда прозвенел дверной звонок. Она выпрямилась, придерживая поясницу, и посмотрела в глазок. На лестничной площадке стояла ее дочь с дорожной сумкой. Рядом с ней, прислоненная к косяку двери, стояла детская переноска.
Светлана Степановна открыла дверь. Ира зашла, поставила переноску прямо на старый коврик, поставила сумку к стене и, даже не снимая пальто, заговорила:
«Мам, это Никита. Мой сын. Ему три недели. Его документы в сумке, в красной папке. Он побудет у тебя пару месяцев. Я еду в Липецк. Юра получил там участок под строительство, и дом почти готов. Я устроюсь на работу в расчетный центр, обустроюсь и сразу вернусь за Никитой.»
Ира поцеловала мать в щеку, быстро взглянула на переноску и отступила к двери.
«Хоть бы чаю выпила после дороги», — сказала Светлана Степановна.
«Нет времени. Юра ждет. Фура уходит через десять минут, я знаю водителя».
Дверь захлопнулась. Светлана Степановна осталась стоять в прихожей с шваброй в руке, глядя на переноску. Ребенок зашевелился и громко заплакал.
Квартира была двухкомнатной панельной на окраине Тамбова. Светлана Степановна приватизировала ее в 1994 году, когда еще работала на трикотажной фабрике. Ее муж умер, когда Ире было двенадцать — он упал с лесов, помогая соседу крыть крышу.
Светлана Степановна растила дочь одна. Ира закончила техникум, вышла замуж, через четыре года развелась, вернулась к матери, потом снимала комнаты и меняла подработки.
Последние три года она работала по телефону в справочной службе, за копейки. Светлана Степановна ждала, что дочка наконец устроится, рано или поздно. Но не так. Не с ребенком, оставленным в прихожей как забытая сумка.
Она отнесла переноску в комнату и развернула одеяло. Никита был крохотный, сморщенный, с тонким темным пушком на макушке. Светлана Степановна положила ладонь ему на спинку — она была теплая и напряженная.
«Ну-ну, малыш, тихо», — прошептала она.
Она снова его завернула, взяла на руки, прижала к плечу и стала ходить по комнате, мягко укачивая. Никита не успокаивался. Тогда она села на стул и, держа его одной рукой, другой подтянула к себе сумку. Она высыпала содержимое прямо на пол. Там оказалась банка смеси — открытая, уже начатая — две бутылочки и пачка подгузников.
«Ну-ну», — продолжала повторять она, уже не понимая, кому говорит — ему или себе.
Она пошла на кухню, вскипятила воду, остудила до нужной температуры, развела смесь, поставила соску. Только когда Никита начал сосать бутылочку, Светлана Степановна вздохнула. Не выпуская его из рук, она вернулась в комнату и только тогда открыла красную папку.
В красной папке были свидетельство о рождении, страховой полис и справка из роддома. В графе «мать» — Ирина Валерьевна Симонова. В графе «отец» — прочерк. В сумке не было денег. Ни записки, ни конверта. Только самая дешевая пачка подгузников, четыре распашонки и пара детских штанишек.
Она подумала, что теперь ей нужно решать, как им жить дальше.
Ее пенсия была четырнадцать тысяч. Она оформила ее за год до этого, ровно в шестьдесят. Последняя работа уборщицей в небольшом офисе закончилась, когда управляющий сказал: «Светлана Степановна, простите, но нам нужен кто-то помоложе». Вот она и ушла. И теперь она сидела тут, с внуком на руках.
Через месяц она позвонила Ире. Телефон долго звонил, затем вызов был отклонён. Она отправила сообщение: «Ира, Никита хорошо набирает вес, ест по расписанию. Перезвони мне.» Сообщение осталось непрочитанным. Через две недели она позвонила снова, и механический голос сообщил ей, что абонент недоступен.
В соцслужбе ей объяснили, что только законный представитель ребёнка может получать детские пособия. Ей нужно было оформить опекунство. Полиция разыскивала Иру и отправила запрос в Липецк. По адресу, который когда-то называла Ира, стоял недостроенный дом без жильцов. Суд объявил Ирину Симонову пропавшей без вести
