Истории из жизни
MAX ·
— Спасибо, — с трудом выдавила Зоя. — За детей спасибо. Что кормила, убирала, белье стирала и грамоте их учила.
— Мне не в тягость было.
— Можно тебя попросить… заниматься с ними дальше? Они хотят. Я неграмотная, пусть хоть они будут умными.
— Конечно.
— Зоя, если хочешь, я и тебя научу. Это не так сложно.
— Еще чего не хватало! — отмахнулась та, но в ее голосе уже не было прежней злобы.
Линда улыбнулась. Первая ласточка.
Дети стали приходить в сарай заниматься. Даже школьная учительница Люды отметила, что та стала читать гораздо лучше. В ноябре, когда хлынули холодные ливни, Линде пришлось туго. Однажды ночью она забилась в солому, пытаясь согреться. Вдруг дверь распахнулась.
— Эй, ты где? — позвала Зоя.
— Здесь.
— Пойдем за мной.
Линда, не сопротивляясь, пошла за ней под проливным дождем.
— Вот тут теперь спать будешь, — Зоя указала на тюфяк, постланный под окном в сенях. — Заболеешь, помрешь, а я потом отвечай, — пробурчала она и ушла в свою комнату.
Лед между ними таял с каждым днем. С первым снегом Зоя велела ей перенести все вещи в дом. В начале декабря, когда за окном бушевала вьюга, они сидели за столом: Зоя вязала носки, Линда перечитывала свои книги.
— В клубе библиотека есть. Чего не берешь?
— Там Глаша сидит, смотрит на меня, как на прокаженную.
— А чего ты хотела? Троих сыновей на фронте потеряла из-за твоих… из-за немцев. Ладно, я сама для тебя книги возьму.
— Зоя, — Линда отложила книгу. — Давай я и тебя научу читать. Чего упираешься? Зима длинная, к весне научишься.
— А давай! — вдруг улыбнулась Зоя. — А то Василий Иванович смеется, когда я крестики в ведомостях ставлю.
Это их окончательно сблизило. Зоя узнала историю семьи Линды и поняла, что перед ней не враг, а такая же, как она, жертва обстоятельств. Она вспоминала, как ее собственная мать рыдала, когда их высылали из Москвы, как муж изменился к ним. А Линда… Линда приняла свою судьбу без ропота, с невероятным достоинством.
К весне односельчане с изумлением наблюдали, как крепнет дружба между когда-то яростной Зоей и спокойной Линдой. И вскоре перестали называть ее «немчурой», как и других переселенцев, сумевших доказать свою порядочность трудом.
В 1945 году, после оглушительной вести о Победе, Василий Иванович подошел к Линде.
— Как ты смотришь на то, чтобы учить ребятишек в школе?
— Я об этом мечтаю! — воскликнула она, и глаза ее засияли.
— Бери начальные классы. С первого сентября — за работу. Я в городе за тебя похлопотал, тебя ждут для оформления.
В порыве радости она обняла председателя, и тот, смущенно, отнесся к этому с пониманием.
Вернувшись домой, она поделилась радостью с Зоей.
— Поздравляю! Это по-настоящему твое! Эх, замуж бы тебя теперь выдать.
— Кто на меня, старую деву, позарится? — отмахнулась Линда.
— Какая же ты старая? Тебе всего двадцать девять. Или все ждешь, что Виктор найдется?
— А вдруг? — прошептала Линда. — Вдруг найдет…
— И как он тебя найдет-то? Никто не знает, где ты. И жив ли он вообще?
— Я верю, что жив. Чувствую.
— Как говорится, твое село? — переспросила Зоя.
— Прохоровка. А что?
— Да так, записываю, — с деланной небрежностью ответила Зоя.
Первое сентября стало для Линды днем триумфа. Тридцать шесть учеников, выстроенных перед школой, смотрели на нее с любопытством и ожиданием. И пусть школа маленькая, пусть учителей всего четверо — это ее место, ее призвание. День пролетел как одно мгновение. Люда и Петя, уже подросшие, с гордостью рассказывали всем о своей учительнице, которая живет у них дома.
Вечером, усталая, но бесконечно счастливая, она возвращалась домой. Открыв калитку, она замерла на месте, и у нее подкосились ноги: на лавочке рядом с сияющей Зоей сидел он. Виктор.
— Ты… Но как?
— Спасибо твоей подруге. Это она разыскала меня через письмо в твое село. Я вернулся в апреле, искал тебя везде, но везде был отказ. А это письмо… — он не договорил, просто заключил ее в крепкие, надежные объятия. Линда плакала беззвучно, не веря своему счастью.
