Публикация от 21 июля 2026

Он молча взял у нее, а затем и у других девушек, бумаги, пробежался по ним глазами. — Так… Вероника Степановна, вы будете ассистировать мне непосредственно у операционного стола. Мария отправится на транспортировку раненых с передовой, а Анна будет заниматься перевязками в полевом госпитале. — Есть! — отчеканили хором три молодых голоса. — Через тридцать минут получите подробные инструкции. Свободны. Работы и впрямь было невпроворот. Сутки напролет сливались в один долгий, изматывающий кошмар. Спали урывками, по два-три часа, падая без сил на жесткие тюфяки. Иногда, когда казалось, что больше нет сил держаться, девушки смотрели на измученные лица бойцов, на их раны, и понимали — есть те, кому во сто крат хуже. Эта мысль придавала им новые силы. Сплоченной, отлаженной командой они прошли тяжелейшие бои на Среднем Дону, научившись ценить каждую украденную у смерти минуту жизни, каждую секунду тишины. Затем дивизия двинулась на Харьков, где попала в жестокое окружение, затянувшееся на семь долгих, голодных, смертельно опасных месяцев. Именно этот адский период стал судьбоносным в жизни Вероники. Здесь она познала настоящую цену женской дружбы и самопожертвования. Когда Анютка, не раздумывая, прикрыла собой Марию от шальной пули. Когда сама Мария, спустя два месяца, при эвакуации, грудью легла на раненого солдата, приняв на себя осколок мины… Ее подруг, ее боевых сестер, не осталось в живых. И Вероника, которой едва исполнилось двадцать, в свои годы чувствовала и выглядела на все тридцать, о чем с горькой прямотой и писала своей матери в редких, бережно хранимых письмах. После того как из окружения чудом удалось вырваться, Веронику и Виктора Петровича перебросили под Днепропетровск. За год бок о бок работы с этим молчаливым, сдержанным хирургом девушка поняла, отчего он стал таким угрюмым и нелюдимым. Трудно сохранять легкую улыбку, когда каждый день смотришь в глаза чужой смерти и страданию. Декабрь 1943 года выдался на удивление морозным и снежным. Однажды вечером, закончив тяжелый обход, Вероника сидела в своей маленькой палатке при тусклом свете коптилки. В ее руках был потрепанный, пожелтевший снимок, сделанный еще при отправке в Куйбышевскую область: три молодые, улыбающиеся девушки, полные надежд и отваги. — Ты говорил, что любви на вoйне не место. Ты был неправ, она живет всегда. Просто здесь она иная, — шептала она, глядя на застывшие улыбки подруг. — Ты изо всех сил борешься с этим чувством, понимая, как хрупко все в этом мире, как в один миг можно его лишиться. Ты заранее пытаешься оградить свое сердце от боли, отчаянно открещиваешься от этой любви, твердя себе, что сейчас не время. Но как же оно стучит, замирает и снова бешено колотится при одной только мысли о нем… Спите спокойно, мои милые, мои верные подруженьки. Вечная вам память и слава. Я не забуду вас никогда. — Ты это с кем там беседуешь? — в палатку, пропустив внутрь клубящийся морозный пар, вошел командир части, Андрей Павлович. — Так, ни с кем. На старую фотографию смотрю. Аня и Маша… Какие же они здесь красивые, беззаботные и юные, — слеза, предательски скатившаяся по ее щеке, оставила влажный след. — Да… — Андрей Павлович тяжело опустился на табурет напротив. — Царство им небесное. Но так уж на этой земле устроено, кому-то уходить, а кому-то оставаться. И тебе, как никому другому, это известно. — Знаю… Что случилось, товарищ командир? Опять подвезли раненых? — Нет, пока затишье. Слушай, Вероника, скажи мне честно, как работается? Никто не обижает? — Вы же все и сами прекрасно видите. — Мои хлопцы тебе покоя не дают? — Куда уж без этого. Федор с Петром так и кружат, а Сергей будто тень моя, каждый вечер караулит. И я их, признаться, побаиваюсь… Мало ли что, зажмут в темном углу, а я и не отобьюсь.