Истории из жизни
MAX ·
Война подарила мне любовь и отняла подруг. Чтобы спастись от домогательств, я вышла замуж по приказу, но никто не знал, что наш брак станет началом самой большой тайны
Холодный рассвет 1941 года окрасил стены маленького домика на окраине Ульяновска бледными, тревожными тонами. В низкой горенке, где пахло хлебом и сушеными травами, стояла напряженная тишина, густая, как кисель.
— Я не пущу! — вдруг разрезала тишину женщина, вставая в дверном проеме, словно живой баррикадой. Ее руки, испещренные прожилками прожитых лет и трудов, вцепились в косяки. — Нет и нет! Тебе только-только восемнадцать минуло, это не женская доля, а уж тем более не детская забава — бегать по окопам средь взрослых мужиков. Это не киношечки, не игрушки, это все по-настояшему, с кровью и смертью!
— Я уже не ребенок, мамочка. И я все прекрасно знаю и понимаю, каждое слово. — Вероника ласково, но непоколебимо смотрела на мать, ее глаза были полны тихой, зрелой решимости. — Но я должна, слышишь, просто обязана быть там. Если каждая будет так рассуждать, отсиживаясь в тепле, то кто же станет перевязывать раны, кто будет выносить бойцов с поля боя?
— Без тебя охотницы сыщутся, не сомневайся! Не пущу, и все тут!
— Мама, ты будь добра, присмотри за моими малышами, за братишками и сестренкой. Я люблю тебя больше жизни и всегда буду любить.
— Коли любишь по-настоящему, никуда не пойдешь, останешься дома.
В этот момент снаружи резко и властно прозвучал автомобильный гудок. Вероника метнулась к заиндевевшему окну, прижалась лбом к холодному стеклу.
— За мной приехали, мама.
Лидия Степановна, словно подкошенная, опустилась на колени, и тихие рыдания потрясли ее худые плечи. К ней тут же подбежали семилетний Степан и пятилетний Васятка, обняли, прильнули к матери, а в самом углу горницы, тихонько перебирая свои светлые косички, горько и безутешно плакала десятилетняя Ксюша.
— Я люблю вас, мои родные, я буду писать вам письма в каждую свободную минуту…
Вскинув за спину нехитрый вещмешок, Вероника на прощанье обвела взглядом родной дом, каждый знакомый уголок, каждый лик на выцветшей фотографии, и, едва слышно выдохнув в ледяной воздух предрассветья:
— Я обязательно вернусь… — переступила порог и вышла за дверь, навстречу своей судьбе.
1942 год встретил ее холодным ветром на перроне. Окончив ускоренные курсы и получив звание санинструктора, Вероника, которой только что исполнилось девятнадцать, стояла по стойке «смирно» перед начальником медсанчасти. Ее лицо было серьезным, почти суровым.
— Направление в Куйбышевскую область, в десантную дивизию. Вы поступаете в полное распоряжение полевого хирурга Виктора Петровича.
— Есть! — четко ответила Вероника, принимая заветный листок. Вот и все, позади учеба, впереди — настоящее дело.
Добирались долго, в переполненных теплушках, под стук колес и причитания санитарок. По прибытии на место, засыпанное колючим снегом, Вероника с подругами — Марией и Анютой — сразу отправились к командиру части.
— Сколько вас, девчат?
— Трое. Я, Вероника Степановна, со мной Мария Викторовна и Анна Геннадьевна.
— Молодые-то какие, совсем зелень… — сокрушенно покачал головой седовласый командир, лицо которого было испещрено морщинами, как картой боевых путей. — Ступайте в ту большую палатку, Виктор Петрович вас сориентирует. И можете приступать к работе, ее тут, к горю нашему, невпроворот.
Девушки вошли в просторную, но до отказа заставленную ящиками и столами палатку. За одним из них, заваленном бумагами, сидел мужчина лет тридцати с небольшим, во взгляде его читалась усталость, смешанная с раздражением.
— Снова мне зеленых юнцов прислали… Вот и думай, что с вами делать. Просил же опытных сестер, видавших виды, — он с силой швырнул карандаш на стол и сурово сдвинул брови.
— А вы не переживайте напрасно, мы в обмороки при виде крови не падаем, вы просто нас в работе не видели, — с достоинством и легким вызовом парировала Мария.
— Кто из вас старший, санинструктор?
— Я! — сделала шаг вперед Вероника. — Вот мои документы.
