Публикация от 18 июля 2026

– Помогло? – в уголках его глаз заплясали весёлые морщинки. – В какой-то степени, – улыбнулась Майя. – Я вообще стараюсь готовить почву заранее. Говорю, что ничто не вечно, что я, дескать, ветреная и ненадёжная, что не стоит на меня сильно рассчитывать. Готова даже немного себя очернить, взять вину на себя – так человеку легче смириться. Я, в общем-то, жалостливая… Иногда начинаю специально быть невнимательной, появляться неухоженной, говорить глупости. Это ведь только в романах женщины томно вздыхают: «Ох, никак не могу отвязаться от этого навязчивого поклонника». Всегда можно повести себя так, чтобы от тебя сами сбежали. Но это уже крайности. Я обычно имею дело с умными и адекватными людьми. Их не нужно доводить до отчаяния. Просто постепенно, мягко, как отлучают ребёнка от груди, от себя отучаешь. И всё. Дверь купе с лязгом отъехала в сторону, и в проёме показалась улыбчивая проводница с подносом. – Обедать будете, товарищи? – Нет, спасибо, мы уже прекрасно подкрепились, – ответила Майя и вопросительно взглянула на своего спутника. – Я тоже пока не хочу, – сказал он. Его мысли были далеко, в каком-то своём, параллельном измерении. Дверь закрылась, и в купе снова воцарилась тишина, нарушаемая только мерным, гипнотическим перестуком колёс. Они смотрели в окно, где бесконечной лентой разматывался мир: берёзы, словно белые призраки, мелькали в зелёной массе, изредка проплывали покосившиеся избы, стадо коров у ручья, одинокий тракторист на поле. – Я открою окно? – спросила Майя и, получив кивок, откинула тяжёлую раму. В купе ворвался поток свежего, пахнущего полынью и нагретой землёй воздуха. Она высунулась по пояс, и ветер мгновенно растрепал её светлые, вьющиеся от природы волосы. Она силилась открыть глаза против мощного напора воздуха, и на её лице было написано чистое, детское наслаждение. – Обожаю скорость! Обожаю ветер в лицо! – воскликнула она, усаживаясь на место с раскрасневшимися щеками. – Так выходит, по-вашему, любви нет? – спросил старик, глядя на неё пристально. – Есть! Конечно, есть! – горячо возразила она. – Она просто… короткая. И во многом придумана нами самими. Каждый любит в меру своих сил, в меру ёмкости своего сердца. Сердца… они как память у разных машин. У одного – маленький объём, он любит всем, что у него есть, но это «всё» очень невелико. У другого – сердце-океан. И они встречаются, и оба говорят: «Я люблю тебя всем сердцем!» И оба правы. Но тот, чьё сердце больше, никогда не поймёт, как можно любить так… скудно. И будет страдать. Она посмотрела ему прямо в глаза и прошептала, внезапно смутившись: – Боюсь, вы меня совсем не так поймёте… – Нет, я всё понимаю именно так, как надо, – быстро, почти торопливо сказал он. – Но… зачем? Тебе… не страшно? Она замерла, вперив в него широко раскрытые глаза. Она будто окаменела. А она и вправду была потрясена. Внезапно, в полумгле купе, при тусклом свете ночника, она увидела не старика, а того, кем он был много десятилетий назад. Перед ней сидел молодой, невероятно привлекательный мужчина. Он полулежал на сиденье, и в этой расслабленной позе чувствовалась скрытая сила, природная, звериная грация. Его глаза ярко горели, взгляд был твёрд, прям и проницателен, на лице не было и намёка на морщины. Или это игра теней так преображала его? Магия сумерек, магия дороги… Наваждение. Она естественно, без малейшего удивления, приняла неожиданное «ты», вырвавшееся у него. Потому что в этот миг они были ровесниками. Она верно угадала суть его вопроса: зачем тебе эта бесконечная смена, эта череда, если ты не легкомысленна и не ищешь простых удовольствий? Тихо, сдавленным от волнения голосом, она начала объяснять: – Вообще-то… это происходит не так часто, как может показаться. Я не признаю любовь как спорт или как средство от скуки. Она выматывает, опустошает. А меня любовь должна… наполнять. Как чернильницу, понимаете? Чтобы потом из этого избытка чувств, из этой переполненности рождались строки. Звучит, наверное, дико, эгоистично… но для моего дела это