Публикация от 18 июля 2026

– Это же так надолго, – выдохнула она, и голос прозвучал чужим. – Зато проверим себя. Клянусь, Лена, как только вернусь – сразу к загсу. Ты только жди. Она провожала его молча, держась за руку так крепко, будто пыталась удержать само время. У ветпункта в окнах было темно – баба Груня уже ушла. – Зайдешь? – спросила она, почти шепотом. Он посмотрел на нее долгим, глубоким взглядом. – Ты уверена? В ответ она лишь крепче сжала его пальцы и потянула за собой в свою холодную, но ставшую вдруг бесконечно дорогой комнату. Наутро она проснулась первой и смотрела на его спящее лицо, освещенное робким рассветом. – Чего смотришь? – он открыл глаза и улыбнулся. – Так. Просто я счастлива. До головокружения. – Лен… а мы-то что сделали? Я не должен был… – он сел, проводя ладонью по лицу. – А я ни о чем не жалею. Ни секунды. Теперь мы связаны. Навсегда. И он, больше не говоря ни слова, притянул ее к себе, будто пытаясь в этом объятии оставить запас тепла на все предстоящие разлуки. Когда пришла весть, что Владимира направляют служить на флот, на три долгих года, мир для нее снова стал черно-белым. Три года звучали как приговор. – Ленка! – Агриппина Валерьевна положила ладонь ей на лоб, потом пристально посмотрела в глаза. – Неужто в интересном положении? – Что вы, баба Груня? – девушка покраснела, отводя взгляд. – Шестерых на свет произвела, милая. Глаз наметан. Ступай к Федосье, пусть посмотрит. А, да я сама схожу! – Не надо ходить. Правда ваша. Уже третий месяц… и тошнота, и слабость. – Когда же вы успели, птахи? Или… – старуха на миг зажмурилась. – Или не Володино дитя? – Как вы можете! Конечно, Володино! Мы же перед самой его отправкой… – Так чего же ты молчишь? Иди, порадуй свекровь! Сын у них один, наследник, дома крепкие… Обрадуются! – Боюсь, – призналась Леночка, и голос ее дрогнул. – Осудят. За то, что до свадьбы… – А сейчас что? Дело сделано. А Володька пишет? – Нет. Я отправила письмо, написала… ответа нет. – Не горюй, – обняла ее баба Груня. – Море – оно большое, почта там ходучая, не сразу дойдет… – Ну надо же, – качала головой Вероника Павловна, мать Владимира. Рядом, сложив руки на груди, стояла ее сестра, Евдокия. – Пришла и говорит такое. А мы, по-твоему, поверим с полслова? – Я правду говорю, – прошептала Лена, чувствуя, как подкашиваются ноги. – А от Вовки ли? – вступила Евдокия, и в голосе ее звенела сталь. – Может, гуляла, да нашего парня в отцы записала? Он же парень видный, домовитый. Два добротных дома за плечами. Удобно вышло, а? – Верно, сестра. А ты ступай. Не проведешь. Я ему сегодня же всё напишу. Писали ли они? Осталось неизвестным. Леночка держала голову высоко. Он знает правду. Он вернется. Они будут вместе. Как бы ни шипели ей вслед эти две женщины. За окном бушевала февральская вьюга, выла, словно раненый зверь. В комнатке при ветпункте было холодно, но Лена не чувствовала ничего, кроме всепоглощающей боли и жара собственного тела. На свет, в метель и стужу, приходила новая жизнь. – Девочка, – произнесла Федосья, принимая младенца. – Леночка, дочурку родила. Здоровенькую. – Лена, пока ты мучилась, люди несли кто что мог, – сказала баба Груня, указывая на свертки в углу. – Одеяло, полушубок, люльку, пеленки. Не оставим. Как-нибудь перезимуем. Но к утру стало ясно – перезимовать с новорожденной здесь невозможно. Лена всю ночь думала, а на рассвете, завернув дочурку, которую назвала Милой, отправилась к конюху, Трофиму. – Здорово, Лена. Уже на ногах? По делу? – Трофим, свези меня к родителям Владимира. Может, глядя на внучку… Не выжить нам здесь. В ноги поклонюсь… Конюх, поколебавшись, согласился. Лена стучала в аккуратно очищенное от снега крыльцо. Вероника Павловна открыла дверь, и в глазах ее не было ничего, кроме льда. – Зачем пришла? – Внучку вашу принесла… Нам негде жить. В комнате ветер, ребенок замерзнет. Она… она на Володю похожа. – А я при чем? Я всех бродяжек призревать должна? Иди туда, где нагуляла. Мне такая невестка не нужна.