Публикация от 16 июля 2026

Но вокруг по-прежнему царила безжизненная белизна. И всё же… чувство одиночества отступило. Оно сменилось странным, необъяснимым ощущением присутствия. Она была не одна. Кто-то стоял рядом, делил с ней этот холод, эту тишину, эту борьбу. Это была не видимая фигура, а скорее – тень, теплое дуновение в ледяном воздухе, тихая уверенность в сердце. И это ощущение, это незримое «рядом» не давало векам сомкнуться снова, цепляло за жизнь. Она оглянулась по сторонам – никого. И снова волна истощения и холода накатила, сильнее прежней. Ноги почти не слушались, мысли путались. Казалось, вот он, предел. И тогда… она услышала плач. Тихий, жалобный, детский плач. Он доносился будто бы из-под земли, из самой сердцевины метели. Собрав последние силы, Люба обошла машину, заглянула под кузов, в сугробы – никого. И странно: в этот миг в ней не было страха перед призрачным звуком. Было другое – щемящая нежность и жгучее желание двигаться, бороться, искать. Ради него. Ради Вити. А вдруг он жив? А вдруг это знак? И она, почти не чувствуя ног, снова зашагала вокруг ЗИСа, топая, хлопая, растирая руки – уже не столько для тепла, сколько ради самого движения, ради жизни, которую она теперь чувствовала в себе с новой силой. Они подъехали почти бесшумно. Лошадь, уставшая, шла медленно, сани скрипели по насту. Люба, стоявшая, прислонившись к колесу, сначала не поверила своим глазам. Ресницы её срослись от инея, губы онемели и не хотели разжиматься. Возница, закутанный в тулуп, спрыгнул на снег. – Никак девка?! – воскликнул он, и в голосе его прозвучало изумление и ужас. – Ах ты, голубушка, родная, жива ли ещё? – Жива, – сумела выдавить Люба, с трудом узнавая в заиндевевшем лице родного брата дяди Егора – Николая, который возил сено из райцентра для колхозного скота. – Батюшки, да ты вся ледяная! – запричитал он, снимая с себя верхний, потрёпанный полушубок. – Накидывай, накидывай сверху, все же теплее будет. Как же ты тут одна-то? – Машина… встала… – пролепетала она, позволяя закутать себя в грубую, но спасительную ткань, ещё хранившую тепло человеческого тела. – И сколь же времени ты тут стоишь, девонька? – Уже… не помню… – её язык еле повиновался. Николай почти на руках отнёс её в сани, укутал овчинным тулупом, забросал сеном. Когда сани тронулись, и лошадь зашагала обратно к селу, Люба прикрыла глаза. Тепло, медленное и пронизывающее, начало оттаивать её тело. И снова, уже здесь, в безопасности, её охватило то же чувство – рядом незримо ехал кто-то ещё. Не Николай, погружённый в свои мысли и заботу о ней, а тихое, светлое присутствие, словно тень от далёкого солнца. «Неужто, Витенька жив, – шептало её сердце, сливаясь с мерным скрипом полозьев. – Вот сейчас приеду, а там… а там добрая весть ждёт. Он просто был в плену, или потерялся… обязательно найдётся…» Бабушкина сестра, Евдокия, как будто почувствовала беду. Она протопила печку в Любиной горнице, поставила самовар. Саму бабушку, научившую Любу стойкости, давно не было в живых, а её младшая сестра, Евдокия, тихая и мудрая, взяла на себя заботу о внучатой племяннице, часто наведываясь, подкармливая, приглядывая. Отогревшись, попив горячего чаю с малиновым вареньем, Люба сидела на лавке, всё ещё дрожа внутренне. – Баб Дунь, – начала она тихо, глядя на огонь в печи. – Вот всё никак не пойму… Стояла я одна на той дороге, совсем одна. А такое чувство было… будто не одна. Будто кто-то рядом был. Не дал мне уснуть тогда, когда уже и сил не было. Как думаешь, может, это знак? Может, Витя жив? Мне всё казалось, что нас двое там, в той стуже. Евдокия, сидевшая на старом сундуке, медленно подняла на неё свои глаза, глубокие, как колодцы, в которых отражался огонёк лампады. Она не спеша сложила на коленях свои старческие, в прожилках и пятнах, руки. – Всё может статься на этом свете, дитятко, – проговорила она наконец, и голос её звучал тихо, но очень твёрдо. – И сдается мне, что и впрямь двое… не зря же ты это чувствовала. Тяжелая ты теперь, Любушка. Не одна.