Истории из жизни
MAX ·
— Я одна, — вышла ему навстречу Вера. — Виктор в командировке, а Лидия Ильинична на дачу уехала. Вот, записка.
Георгий пробежал глазами по листку, и его брови удивленно поползли вверх.
— Интересно, что же такого мать натворила, что сбежала, да еще и «мамой» подписалась? Обычно-то она строго настаивает на формальностях.
— Ты не был в курсе нашего последнего… разговора. Долгая история. Может, она сама расскажет. Будешь ужинать?
— С благодарностью, Верунь. Голодный, как зверь. Три дня носился, сдавая дела.
— Сдавая? Ты что-то задумал?
— Собственно, хотел за семейным ужином объявить: меня переводят в Сургут, возглавлять филиал. Дают служебную квартиру, зарплата приличная. Детям смогу больше помогать. Сыну обещал оплатить учебу в нефтяном. Так что все складывается. Раз уж никто не дома, давай выпьем за мой отъезд? — он улыбнулся, и в его глазах мелькнула знакомая, братская доброта.
За бокалом красного вина, в теплой атмосфере кухни, Вера, осмелев от хмеля и невольной исповеди, рассказала ему все: о диагнозе, о лжи свекрови, об отчаянном решении с Виктором. О предложении Лидии Ильиничной она умолчала — раз Георгий ничего не знал, не стоило и начинать.
— Вот дела… Почему мать молчала? И что ты теперь будешь делать? Неужели уйдешь?
— Нет. Но мы решили, что мне нужно родить от… другого.
Георгий свистнул, покрутив пальцем у виска.
— И где ты такого найдёшь?
— Вот в том-то и проблема, — вздохнула Вера, опуская глаза.
Позже, лежа в своей постели, она не могла уснуть. Мысли путались. А что, если свекровь, при всей своей чудовищности, права? Георгий — близкий, проверенный человек. Он уезжает далеко. Никто ничего не узнает. Это безумие, но разве их ситуация не безумна? Вино и отчаяние туманили рассудок, рождая странную, запретную смелость.
Она встала, приняла душ, и, движимая порывом, о котором потом будет вспоминать как о сне, надела то самое шелковое белье, которое дарил ей Виктор на годовщину. Беззвучно спустившись по лестнице, она остановилась у двери комнаты Георгия.
Он открыл не сразу, удивленно глядя на ее полупрозрачный силуэт в свете ночника.
— Вера? Что случилось?
Она не ответила. Просто шагнула вперед…
Георгий вернулся в родной город ровно через год. Его встречали в той же гостиной, где когда-то разворачивалась драма. На руках у Веры, сияющей тихим, глубоким счастьем, спал младенец, закутанный в голубое одеяльце.
Георгий замер на пороге. Он медленно подошел, заглянул в личико ребенка, и на его губах дрогнула улыбка.
— Мой сын, — тихо, но твердо произнес он.
Но Виктор, стоявший рядом с женой и положивший руку ей на плечо, встретил взгляд брата. В его глазах не было ни гнева, ни упрека, только спокойная, непоколебимая уверенность.
— Нет, брат. Это мой сын. Моя жена. А ты — всего лишь дядя. Самый лучший дядя на свете.
Он бережно взял сонного малыша на руки, повернул его к Георгию.
— Смотри, Лешенька, дядя Гоша приехал. Навестил нас.
Четырехмесячный карапуз, почуяв движение, открыл большие, васильковые глаза и беззубо улыбнулся навстречу новому лицу.
— Ну-ка, дайте мне моего внука, мы на прогулку собрались! — Лидия Ильинична, сиявшая, словно новогодняя елка, забрала ребенка из рук зятя. — Пора ему свежим воздухом дышать.
На пороге она обернулась, и ее взгляд скользнул между двумя братьями, между сыном и невесткой. В ее глазах была тайна, которую она унесет с собой, и бесконечная, тихая благодарность.
— А помогать-то мне можно? — спросил Георгий, и в его голосе звучала надежда.
— А почему нет? — улыбнулся Виктор, обнимая Веру. — Ты же его дядя. Люби, балуй племянника на здоровье. Никто не запрещает.
И никто — никогда — не рассказывал, каким ветром занесло в этот дом аиста. Лидия Ильинична хранила молчание, как самую драгоценную семейную реликвию. Она больше никогда не называла Веру «пустой», а когда через десять лет кто-то из старых знакомых, глядя на резвящегося кареглазого мальчишку, замечал: «Ой, а Лешка-то весь в дядю Гошу!», она лишь ласково гладила внука по русой вихру и говорила с таинственной
