Истории из жизни
MAX ·
Учёба давалась ей странно. Прилежания не было никакого: учебники оставались нетронутыми, тетради пестрели не решением задач, а причудливыми узорами на полях. Но память у неё была феноменальной, цепкой, как коготок у птицы. Ей стоило один раз внимательно, с горящими глазами, выслушать учительницу на уроке истории или литературы, и на следующий день она пересказывала материал так ярко и образно, что класс заслушивался. Но это были лишь устные предметы. Цифры же, формулы, задачи вызывали в её душе лишь глухое, непреодолимое сопротивление.
— Деньги посчитать я и сама сумею, без ваших x и y, — говорила она учителю математики, с вызовом глядя ему прямо в глаза. — Поставьте мне маленькую троечку и оставьте в покое.
А поскольку ставить двойки в четверти было хлопотно и влекло за собой разбирательства, желанная «тройка» обычно находила её сама.
Так длилось до седьмого класса. Потом в их школу пришёл он. Виктор Сергеевич, только-только покинувший стены пединститута, с горячим сердцем и твёрдой уверенностью, что математика — это музыка вселенной, доступная каждому. Он не собирался мириться с равнодушием. Проверив знания на первых уроках, он выделил троих для дополнительных занятий после школы. Никто не ожидал, что в этом списке окажется Элиана, и уж тем более, что она придёт. Но она пришла. И причина была вовсе не в внезапной любви к царице наук. Причина сидела за учительским столом, в строгом пиджаке, с тщательно выбритыми щеками и руками, перепачканными мелом.
Влюбиться в учителя — история старая, как мир. Девочки вздыхали, писали втайне в тетрадках его инициалы, краснели при встрече. Но Элиана не умела ничего делать втайне. Её любовь была подобна лесному пожару — стремительной, всепоглощающей и заметной за версту. Она караулила Виктора Сергеевича утром у школьного крыльца, вечером у его съёмной комнаты в соседнем доме и каждый раз, сжимая в руках букетик полевых цветов или украденное яблоко, говорила одно и то же:
— Я вас люблю. Я на всё согласна. Я сделаю всё, чтобы вы полюбили меня.
Её голос звучал не как детский лепет, а как заклинание, как обещание, данное самой себе.
На дополнительных занятиях она сидела смирно, не мешая другим, но в конце неизменно подходила.
— Я ничего не поняла. Ни-че-го. Объясните ещё раз, только для меня.
И все расходились, и он оставался наедине с этим тревожным, тёмным пламенем в юбке. Виктор Сергеевич чувствовал себя в ловушке. Пожаловаться директору? Выставить себя посмешищем, трусом, не сумевшим справиться с девочкой-подростком? Он молчал, надеясь, что это пройдёт.
Но до директора слухи доползли сами. Женщина строгих правил и ещё более строгой причёски пригласила его к себе и, не слушая оправданий, возложила вину на него же, молодого и неопытного. В её глазах читалось: «Сам спровоцировал». Униженный и разгневанный, Виктор Сергеевич в тот же день написал заявление, собрал нехитрые пожитки и уехал из села, оставив за спиной и школу, и этот душный клубок нелепых страстей.
Но он плохо знал свою ученицу. Элиана не была из тех, кто отпускает свою мечту. Она нашла его.
Как она узнала адрес? Он никому его не оставлял, уезжая в растерянности, сам толком не зная, где осядет. И всё же, утром, подходя к порогу новой городской школы, он увидел её. Она сидела на скамейке у входа, закутанная в тот самый цветастый платок, и смотрела прямо на него. В глазах не было торжества — лишь глубокая, непоколебимая уверенность.
— Элиана… Как?..
— Любовь дорогу найдёт, — просто сказала она.
Он уговорил её пройти в сквер, усадил на лавочку и долго говорил о невозможности, о законах, о пропасти между ними.
— Тебе нет восемнадцати, — говорил он, наконец, отчаявшись найти иные слова. — Меня из-за тебя могут посадить в тюрьму. Понимаешь? Тюрьму. Вот исполнится тебе восемнадцать — тогда и поговорим. А сейчас — пожалуйста, уезжай домой.
Слово «тюрьма», кажется, произвело нужный эффект. В её глазах мелькнул страх, настоящий, глубокий. Она кивнула, встала и ушла, не оборачиваясь. Пообещала ждать.
