Публикация от 9 июля 2026

Геннадий смотрел на мои уборки с лёгким интересом, как на необычное телевизионное шоу. Сам при этом не двигался с дивана. Буквально. Не двигался. Он вставал утром, шёл на кухню, делал чай (это уже было что-то), и шёл обратно на диван. Включал телевизор. Смотрел его до обеда. Потом шёл на кухню — если я уже что-то приготовила, ел. Потом снова диван. Потом ужин. Потом сериал. Потом сон. Это был его день. Каждый день. Я не сразу поняла, что он не на пенсии временно отдыхает. Это просто его жизнь. На пятый день я спросила: «Гена, а ты никуда не выходишь?» Он посмотрел на меня с искренним удивлением. «Куда? На улице холодно». Был сентябрь. Восемнадцать градусов. Я предложила погулять. Он сказал, что нога болит. На следующий день я снова предложила. Он сказал, что голова. Я перестала предлагать. Готовила я. Убиралась я. Ходила в магазин я. Геннадий иногда говорил «вкусно» или «что-то ты много лука положила» — это был его вклад в домашнее хозяйство. Деньги он, кстати, давал. Не много, но давал — на продукты. Так что совсем уж альфонсом его назвать нельзя. Просто… он считал, что это честный обмен: он предоставляет жильё, я веду быт. Всё логично. С его точки зрения. Мы почти не разговаривали. То есть он рассказывал мне содержание того, что смотрел — подробно, со спойлерами, иногда несколько серий подряд пересказывал. Я кивала и думала о своём. Это была наша коммуникация. Один раз я попыталась рассказать что-то о себе — о работе, о каких-то мыслях. Он слушал секунд тридцать, потом сказал «угу» и переключил канал. Угу. Самое странное — это даже не лень была. Точнее, не только лень. Он был совершенно доволен собой. Вот в чём штука. Никакого самоедства, никакого «надо бы что-то изменить». Он жил именно так, как хотел жить. Диван, телевизор, горячая еда, тишина. Ему было хорошо. А я металась по этой квартире и не знала, куда себя деть. Книги читала — свои, которые привезла. Гуляла одна. Готовила сложные блюда просто чтобы было чем заняться. Завела аккаунт — чего никогда не делала — и начала фотографировать еду. Знаешь, что самое обидное? Я приняла это решение, чтобы никому не мешать. А оказалась в ситуации, где сама себе мешаю жить. Я думала о Вите. Как он там. Строили ли они с Машей планы на мою комнату. Наверное, строили — и правильно делали, это их дом. Но иногда так хотелось просто выпить чай на своей кухне, посмотреть свой сериал, почитать без ощущения что вокруг чужое всё. Через четыре месяца — именно четыре, я считала — я собрала чемодан обратно. Геннадий смотрел в это время какой-то фильм. Когда я вышла с чемоданом в прихожую, он нажал на паузу. «Уходишь?» — спросил он. «Да», — сказала я. Он помолчал секунду. Потом сказал: «Ну ладно. Будь здорова». И нажал play. Вот так и закончилась наша совместная жизнь. * * * Я сняла однушку на следующей неделе. Маленькую, дорогую, с окном во двор где орут коты. Витя помог перевезти вещи. Пока мы везли коробки, он спросил осторожно: «Мам, ну как ты?» Я сказала: «Нормально. Урок получила». Он засмеялся — немного виновато, мне показалось. Хотя он тут ни при чём. Я сама. Всё сама. Знаешь, что я теперь думаю про всё это? Я думаю, что испугалась. Не Геннадия — он с самого начала был именно таким, он не менялся. Я испугалась остаться в квартире с детьми и стать той самой мамой которая «мешает молодым жить». Это такой страх — быть обузой — он сидит глубоко. И я приняла первое же решение которое давало выход. Не потому что хотела именно к Геннадию. А потому что хотела куда-нибудь. Подальше от ощущения лишней. А оказалось — лишней можно быть и вдвоём. Даже ещё более лишней, потому что хотя бы с Витей и Машей мы иногда смеялись за одним столом. С Геннадием мы были два одиночества под одной крышей. Только он был доволен этим, а я — нет. Витя звонит раз в неделю, иногда заходит. Маша привезла мне как-то пирог — сама, без повода, просто так. Это было очень приятно, если честно.