Истории из жизни
MAX ·
— Поздно, Мирон. Ты всё сам разрушил. И свою жизнь, и мою. И жизнь той несчастной бабы.
Она вышла, хлопнув дверью. Мирон остался один в пустом, холодном доме.
Лариса с Егором уехала в Руднинск, сняла угол у дальней родственницы Эльзы. Устроилась санитаркой в больницу. Егорка пошёл в первый класс.
Однажды вечером, когда они ужинали на крохотной кухоньке, мальчик спросил:
— Мам, а у меня есть папа?
— Есть, — ответила Лариса.
— А почему он с нами не живёт?
— Потому что он… — она запнулась, — потому что он запутался. И делает больно тем, кого должен любить.
— Все папы такие? — мальчик был серьёзен не по годам.
— Нет, Егорушка. Твой — просто очень несчастный. И очень злой от своего несчастья.
— А дядя Мирон? Он злой?
Лариса замерла. Потом тихо ответила:
— Нет. Он не злой. Он слабый. А это иногда хуже, чем злость.
Егор не понял, но кивнул. Он привык верить матери.
В Заозёрье жизнь шла своим чередом. Мирон пришёл к брату спустя месяц после отъезда Ларисы. Гордей сидел на крыльце, грязный, заросший, и пил самогон прямо из горла.
— Зачем пожаловал? — не оборачиваясь, спросил он.
— Поговорить. Извиниться.
— За то, что жил с моей женой? — Гордей наконец повернулся, и Мирон ужаснулся его виду — перед ним сидел старик.
— Ты сам просил, — напомнил Мирон.
— А ты согласился. Как пёс, побежал. Рад был небось? — Гордей сплюнул. — Ты же всегда её хотел. Думаешь, я не видел, как ты на неё смотрел на свадьбе?
— Гордей, давай всё забудем. Верни Ларису. Верни сына. Начни всё заново.
— Забудем? — Гордей вдруг резво, по-звериному, вскочил на ноги. — Ты сделал сына, пока я гнил на смене, думая, что всё правильно! И я должен забыть?
— Ты сам велел! — закричал Мирон. — Ты, ты! А я, дурак, послушался!
— А ты любил её! — Гордей ткнул его в грудь. — Признайся! Любил мою жену!
Мирон опустил голову.
— Любил, — тихо сказал он. — И сейчас люблю. Поэтому и пришёл. Отпусти их. Дай им жить спокойно.
Гордей отшатнулся, словно от пощёчины. Он бросился в дом и через мгновение вернулся, сжимая в руках охотничье ружьё.
— Пошёл вон, — прохрипел он. — Пошёл вон, пока я тебя не порешил, гад.
Мирон медленно попятился. Он видел безумие в глазах брата.
— Ты не виноват, Гордей, — сказал он, отступая к калитке. — Мы все хотели как лучше. А получилось — как всегда. Прощай.
Он ушёл, а Гордей ещё долго стоял с ружьём, целясь в темноту, пока руки не онемели.
Через неделю Гордея нашли у той самой реки, где они мальчишками ловили рыбу. Он сидел, прислонившись спиной к старой иве, и не двигался. Удар хватил его прямо там. В Руднинске, в больнице, врачи сказали: инсульт. Парализовало левую сторону. Ходить он больше не мог. Говорил с трудом.
Мирон, узнав об этом, не раздумывал ни минуты. Он забрал брата из больницы, привёз обратно в Заозёрье, в их старый дом, и стал за ним ухаживать. Варил супы, менял бельё, выносил утку. Соседи шептались за спиной: «Грех замаливает». Мирон не обращал внимания. Он просто делал то, что должен был сделать давным-давно.
Прошло семь долгих, тяжёлых лет. Лариса работала в больнице, вырастила Егорку. Он стал рослым, красивым юношей — вежливым, начитанным, с теми самыми зелёными глазами. Ларисе позвонила Эльза — у неё одной был телефон в доме — и сообщила, что старая тётка Ларисы, последняя её родственница в Заозёрье, преставилась.
Лариса поехала на похороны одна. Стояла у свежей могилы на старом погосте, и ветер трепал её седую прядь. Она уже не была той молодой, красивой бабой — жизнь выпила из неё все соки.
К ней подошла Эльза, такая же сухопарая, только совсем седая.
— Лариса, здравствуй. Не думала, что свидимся.
— Здравствуй, Эльза. Вот, тётку схоронила. Царствие небесное.
— Хорошая была женщина. А ты как? Егор где?
— В городе остался. В техникум поступил, на механика. Учится хорошо.
— Привози его, — неожиданно сказала Эльза. — Пусть на отца посмотрит.
— На какого отца? — Лариса нахмурилась.
— На Гордея. Он же ему по документам отец. И он плох совсем. Отходит, наверное. Неужто не проститесь?
