Истории из жизни
MAX ·
Мирон стоял в дверях, не решаясь войти. Он смотрел издалека, и в его зелёных глазах стояла такая мука, что, казалось, он сейчас закричит.
— Ты чего встал, как неродной? — крикнул ему Гордей. — Иди смотреть! Племянник твой народился!
Мирон подошёл, заглянул в личико младенца. Тот был красный, сморщенный, но глазёнки уже открыл. Маленькие, мутные, неопределённого цвета.
— Вылитый Гордей, — тихо сказал Мирон и быстро отвернулся, чтобы никто не увидел его лица.
Лариса смотрела на обоих братьев и молчала, прижимая сына к груди.
Через неделю крестили. Назвали Егором — в честь деда, что основал когда-то их лесопилку. Батюшка приехал из Руднинска, старый, подслеповатый, он и не вглядывался особо в лица. Окунул младенца в купель, прочёл молитву.
Гордей стоял у всех на виду, гордый, как павлин. Он то и дело громогласно восклицал:
— С моими ушами! Глядите, соседи, — уши мои! И подбородок мой, Белозёровский!
Соседи кивали, поздравляли. Никто не спорил. Только Эльза Карловна, стоя в углу, поджала губы и тихонько перекрестилась.
Мирон держал свечу, стараясь не смотреть ни на Ларису, ни на ребёнка. Лариса кормила Егорку грудью и плакала. Эльза, подойдя, спросила: «От счастья?». Лариса кивнула, но сама не знала, от чего эти слёзы.
Егорка рос на удивление спокойным, крепким мальчиком. Глаза его, сначала белёсые, к трём месяцам начали темнеть, наливаться зеленью. К году они стали ярко-зелёными, точно бутылочное стекло, как у Мирона.
Гордей заметил это первым. Он долго рассматривал сына, а потом сказал жене:
— У меня глаза голубые. У тебя — серые. Откуда у парня зелёные?
— А у моей бабки, царствие ей небесное, глаза были зелёные, как крыжовник, — соврала Лариса. — Порода вышла. Через поколение.
Гордей промолчал, но с этого дня стал смотреть на брата иначе — тяжело, исподлобья.
Мирон теперь заходил редко. Приносил подарки — деревянного коня на колёсиках, глиняную свистульку — и быстро уходил, стараясь не задерживаться. Он боялся своих чувств, боялся чужих взглядов.
Эльза как-то раз, встретив Гордея у колодца, обронила фразу, которая дорого ей обошлась:
— А мальчонка-то на Мирона смахивает. Глазами. И повадкой.
Гордей побледнел, а потом с размаху ударил кулаком по срубу колодца. Щепки полетели.
— Ты, Эльза, язык свой поганый прикуси, — прошипел он. — Не то я тебе его укороту. Поняла?
Эльза поняла и больше этой темы не поднимала.
Егорке исполнилось три. Он был шустрым, смышлёным мальчишкой, вечно чумазым, с содранными коленками. Он обожал бегать за курами и кататься на спине у огромного лохматого пса по кличке Туча. Гордей сидел на крыльце с бутылкой пива и наблюдал за сыном. Он пил теперь каждый день, и трезвым его видели редко.
— Егор, поди сюда, — позвал он.
Мальчик подбежал, доверчиво глядя на отца. Гордей вгляделся в его лицо, и знакомая судорога гнева исказила его черты. Эта лёгкая, чуть насмешливая ухмылка — Миронова. Этот разлёт бровей — Миронов. Эти проклятые зелёные глаза.
— Мать где? — спросил он хрипло.
— На кухне, — ответил мальчик, испугавшись его взгляда.
— Позови.
Лариса вышла, вытирая руки о передник. Гордей поднялся, и от него разило перегаром.
— Ты мне врёшь, Лариса.
— О чём ты?
— Обо всём. О глазах. Об ухмылке. О бабке своей. Он — не мой.
— Твой, — голос её дрожал. — Ты сам так хотел, Гордей. Сам просил.
— Я хотел, чтоб моя кровь была! — он швырнул бутылку о стену, и осколки брызнули во все стороны. Егорка заплакал. — А это — его кровь! Чужая!
— Кровь одна, Гордей, — тихо сказала Лариса. — Белозёровская. Ты же сам твердил это.
В этот вечер он впервые ударил её. Тяжело, по лицу, на глазах у плачущего сына. Лариса упала, закрывая голову руками, а мальчик бросился к ней с криком: «Мама! Мамочка!». Гордей вышел на крыльцо и курил до утра, а руки у него ходили ходуном.
Егорке было пять, когда всё рухнуло окончательно. Был сенокос. Мирон помогал по хозяйству — косил траву за огородом. Егорка, увидев дядю, со всех ног бросился к нему:
