Истории из жизни
MAX ·
Лариса отшатнулась, как от удара. Слова эти жгли её, проникали под кожу.
— Не надо, Мирон, — прошептала она. — Молю тебя, не надо этих слов.
— Почему? — он схватил её за руку. — Почему я должен молчать, если он сам толкает нас друг к другу? Если он сам разрушил всё, что было святого?
— Потому что если ты скажешь ещё хоть слово, — Лариса вырвала руку, и в голосе её зазвенела сталь, — я не смогу. Я выйду за эту дверь и побегу в лес, к волкам. И тогда Гордей меня убьёт. А тебя проклянёт до седьмого колена. Ты этого хочешь?
Мирон замолчал. Он тяжело дышал, глядя на неё. Потом медленно, словно к дикому зверьку, протянул руку и коснулся её щеки. Она не отдёрнулась.
— Делай, что должен, — тихо сказала Лариса, и по щеке её скатилась слеза. — И уходи. Быстро.
Он взял её за плечи и повёл в спальню.
За окном поднялся ветер. Зашумели старые ракиты. А потом всё стихло.
Лариса проснулась на рассвете. Мирона уже не было — только смятая подушка хранила след его головы. Она быстро, брезгливо сорвала наволочку, сунула в таз с холодной водой, распахнула окно, чтобы выветрить этот чужой, травяной запах.
Вернулся Гордей. Вошёл, грязный после смены, пропахший соляркой. Оглядел спальню, открытое окно, бледное лицо жены.
— Ну? — спросил он без предисловий.
— Всё, — односложно ответила Лариса, не глядя на него.
— Не жалеешь?
— Молчи, Гордей. Просто молчи. Дай мне тишины.
Гордей прошёл к буфету, достал бутылку мутного самогона, плеснул в стакан. Выпил залпом, крякнул.
— Я тебе, Лариса, добра желаю, — сказал он, глядя в стену. — Ты потом ещё спасибо скажешь. Когда сына на руки возьмёшь.
— Себе ты добра желаешь, — горько усмехнулась она. — Себе.
Он выпил ещё. И ещё. Лариса смотрела на него, и в душе её что-то перевернулось. С этого дня всё пошло по-другому. Но лучше не стало.
Гордей перестал спать с женой. Он перебрался на печь, а в спальню заходил только затем, чтобы взять чистую рубаху. Каждый вечер он выпивал, а каждое утро, встречая её на кухне, задавал один и тот же вопрос:
— Ну что? Пришли?
— Нет, — отвечала Лариса. — Не пришли.
Через месяц она тайком съездила в Руднинск, к фельдшеру. Обратно возвращалась сама не своя — бледная, с остановившимся взглядом.
Гордей ждал на пороге.
— Ну?
— Будет ребёнок, — прошептала Лариса, не зная, плакать ей или смеяться.
Гордей улыбнулся. Впервые за много-много лет. Улыбка преобразила его хмурое лицо. Он кинулся в погреб, достал банку солёных рыжиков, нарезал домашней колбасы, послал соседского мальчишку за Мироном.
— Сегодня праздник! — кричал он на всю улицу, размахивая бутылкой. — Гуляем, Заозёрье!
Мирон пришёл. Он старался не смотреть на Ларису. Сел в угол, молчал.
Гордей разлил самогон по стаканам, подвинул один брату.
— За сына! — провозгласил он и выпил до дна.
— За сына, — эхом отозвался Мирон и тоже выпил.
Лариса сидела у печи, положив руку на живот, в котором уже теплилась крохотная жизнь. Ей было страшно. Так страшно, как никогда в жизни.
Зима в тот год выдалась лютая, с буранами и волчьим воем. В самый разгар метели, когда дороги замело по самые крыши, Лариса начала рожать. Гордей, протрезвев от ужаса, побежал к бабке Устинье, той самой, что жила на болоте. Мирон топил баню, таскал воду, рубил дрова. Эльза Карловна, забыв старые обиды, суетилась в спальне — грела воду, кипятила ножницы, держала Ларису за руку.
Крики стояли страшные. Лариса мучилась почти пять часов, и бабка Устинья, оттирая пот со лба, бормотала молитвы, мешая их с древними заговорами.
Наконец, когда уже начало светать, раздался тонкий, требовательный писк.
— Мальчик! — крикнула Устинья. — Сын у тебя, Лариса! Богатырь!
Гордей ворвался в горницу, расталкивая всех. Лариса, обессиленная, но счастливая, протянула ему свёрток. Он взял его на руки — осторожно, словно величайшую драгоценность. Лицо его, суровое и обветренное, смягчилось, на глазах выступили слёзы.
— Мой, — прошептал он. — Мой сын. Сынок.
