Истории из жизни
MAX ·
Вечером того же дня в доме стояла невыносимая духота. Лариса стелила постель, аккуратно разглаживая каждую складочку на простыне. Гордей вошёл и сел на край кровати, отчего пружины жалобно заскрипели.
— Я с Мироном говорил, — сказал он буднично, словно речь шла о продаже поросёнка.
Лариса замерла с подушкой в руках. Сердце ухнуло в пятки.
— И?
— Сказал, подумает. Но я знаю — согласится. Куда он денется.
— Гордей, может, не надо? — она села рядом, заглядывая ему в лицо. — Может, ещё подождём? Год, два. Сейчас медицина вперёд идёт. Можно в Москву съездить.
— Девять лет ждали, — отрезал он. — Хватит. Никакой Москвы. Всё решено.
— А если я не смогу? — её голос дрожал. — Если мне… противно будет? Стыдно? Я ж не какая-нибудь гулящая.
— Сможешь, — Гордей посмотрел на неё холодно. — Ты баба. Бабы всё могут. Закрой глаза и думай о деле. Главное — результат.
Лариса закрыла глаза. Ей было тридцать пять. Она чувствовала себя старой, разбитой, ненужной. Когда-то давно, на свадьбе, все завидовали Гордею — невеста была писаная красавица, с тяжёлой русой косой и ямочками на щеках. А теперь она превратилась в бледную тень, которую жалели даже соседские кошки.
— А если ребёнок родится и будет похож на него? — спросила она тихо. — Что тогда? Люди увидят.
— Не будет, — упрямо сказал Гордей. — Это моя кровь, Белозёровская. Значит, будет в меня.
— Ты сам не веришь в то, что говоришь, — покачала головой Лариса. — Ты просто хочешь верить.
— Верю. Потому что иначе — конец.
Он взял её за руку, сжал крепко, почти до боли. Лариса не отдёрнула руки, но и не ответила на пожатие.
— Лариса, я мужик простой, — заговорил он тише. — Я не умею красивых слов говорить. Но мне нужен сын. Продолжатель. Хочешь — проси что хочешь. Золота хочешь? Дом новый поставлю, с мансардой. Шубу привезу из самого Руднинска.
— Не надо мне ни золота, ни шуб, Гордей, — устало ответила она.
— А что надо?
Она посмотрела на него долгим взглядом, в котором читалось многое. Она могла бы сказать: «чтобы ты был ласковым». Или «чтобы не пил горькую». Или «чтобы хоть раз спросил, чего хочу я». Но она промолчала.
— Делай, как знаешь, — выдохнула она. — Только чтобы один раз. И чтобы никто, слышишь, никто никогда об этом не узнал.
— Никто, — пообещал Гордей. — Клянусь.
Он повернулся на бок и вскоре захрапел. Лариса сидела без сна до самой полуночи, глядя в тёмное окно. За окном выла собака — дурная примета. Где-то далеко, у Марфы-булочницы, заплакал новорождённый. И этот плач резанул её по сердцу острее ножа.
Через три дня, поздней ночью, когда луна спряталась за тучами, Гордей намеренно ушёл в ночную смену на лесопилку — сказался подменить заболевшего сторожа. Лариса сидела в кухне, делая вид, что вяжет. Спицы прыгали в её пальцах, петли путались. Каждый шорох на улице заставлял её вздрагивать.
Раздался стук в дверь. Тихий, осторожный. Она знала, кто это. Пошла открывать, и ноги её были словно свинцовые.
На пороге стоял Мирон. Он был в чистой, отглаженной рубахе, волосы, ещё влажные после мытья, были зачёсаны назад. Он смотрел на Ларису, и в его зелёных глазах плескалась буря.
— Здравствуй, Лариса, — голос его дрогнул.
— Здравствуй, Мирон.
— Гордей сказал… что ты согласна.
— Сказал.
— А ты сама? — он шагнул ближе. — Что ты сама думаешь обо всём этом?
Лариса молчала, опустив голову. Потом отступила в сторону, пропуская его в дом.
— Заходи. Не стой на пороге, не дай Бог, соседи увидят.
Мирон зашёл, плотно закрыл за собой дверь. Они стояли в полутёмных сенях, где пахло сушёными травами и овчиной. Тишина стояла такая густая, что, казалось, её можно резать ножом.
— Лариса, — начал он, и голос его был глухим, напряжённым, — я не ради него сюда пришёл. И не ради его просьбы.
— А ради кого? — она подняла на него глаза.
— Ради тебя. Я с первого дня, как ты в нашей семье появилась, глаз с тебя не сводил. Ещё когда ты за Гордея выходила, я стоял на свадьбе, и у меня сердце разрывалось. Смотрел и молчал. Потому что нельзя. Потому что брат.
