Истории из жизни
MAX ·
Лицом братья были схожи — тот же разлёт бровей, тот же упрямый подбородок, — но глаза у Мирона были не голубые, как у брата, а странного, бутылочно-зелёного цвета, доставшиеся от покойной матери-польки.
— Лариска-то как? — спросил Мирон, поправляя на плече связку верёвок. Он работал на том же лесоповале, но жил на другом конце деревни, у старой мельницы.
— Плачет, — коротко ответил Гордей, закуривая прямо на ходу.
— Из-за чего?
— Из-за того же. Детей нет.
Мирон шумно вздохнул, сорвал травинку, сунул в зубы.
— Тяжко, Гордей. Может, правда, в область съездить? К профессору какому? Говорят, там чудеса делают.
— Ездили. Здоровы, говорят. Как огурчики. А детей нет.
— Ну, значит, судьба, — философски заметил Мирон. — Не всем дано. Ты бы не терзал бабу-то. Она у тебя и так тень ходячая.
— Судьба, — хмыкнул Гордей и резко остановился. — Сядь-ка, брат. Разговор есть.
Они сели на старый, замшелый пень у самой кромки воды. Вода в пруду была тёмной, почти чёрной, в ней отражались верхушки ракит. Цикады трещали не переставая.
— Ты чего хмурый такой? — Мирон смотрел на брата с тревогой. — Случилось чего? С Ларисой беда?
— Случилось, — Гордей швырнул окурок в воду. — Только беда эта длится уже девять лет. Я к тебе за помощью пришёл, Мирон. За самой последней.
— Денег надо? Так ты скажи, сколько. У меня есть немного, на мотоцикл копил, да бог с ним, с мотоциклом.
— Не деньгами, — Гордей посмотрел брату прямо в глаза. — Есть старый обычай, Мирон. О нём вслух не говорят, но все знают. Если муж не может понести семя, он просит брата своего, кровь от крови. Чтоб тот помог.
Сначала Мирон не понял. Он смотрел на Гордея, ожидая, что тот рассмеётся, скажет, что пошутил. Но шутки не последовало. И тогда смысл сказанного начал медленно доходить до него, словно вода сквозь плотную ткань. Кровь бросилась ему в лицо.
— Ты чего? — он вскочил. — Ты серьёзно сейчас, Гордей?
— Серьёзней некуда.
— Ты пьян? С утра? Ты с ума сошёл, брат. Это… это невозможно.
— Я трезв как стёклышко, — голос Гордея был спокоен и холоден. — И никогда ещё так ясно не мыслил. Ты представь: сын. Наш сын. В нём будет наша общая кровь. Фамилия Белозёровых не умрёт.
— Ты предлагаешь мне… с Ларисой? — Мирон произнёс это шёпотом, словно боялся, что сам воздух услышит. — Ты понимаешь, о чём просишь?
— Понимаю. Но по-другому — никак. Врачи бессильны. Остаётся только это. Ты — мужик здоровый, вон, двое своих пацанов бегают. Порода наша. Сильная. У тебя получится, я знаю.
— А Лариса? — Мирон чувствовал, как земля уходит у него из-под ног. — Она-то согласна?
— Будет согласна. Она баба покорная. Сделает, как я велю, — в голосе Гордея прозвучала сталь.
Мирон вскочил, прошёлся туда-сюда по берегу, спугнув стайку стрекоз. Остановился, зачерпнул пригоршню воды, плеснул в разгорячённое лицо.
— А если получится, — спросил он, не оборачиваясь, — что дальше? Я буду смотреть, как мой сын зовёт тебя отцом?
— Именно так, — твёрдо сказал Гордей. — Ты будешь любимым дядей. Я — отцом. Он будет носить мою фамилию. И никто, слышишь, никто никогда не узнает.
— Никто?
— Никто. Это останется между нами троими. А потом и вовсе забудется.
Мирон долго стоял, глядя в тёмную воду пруда. В его душе боролись ужас, стыд и какое-то странное, тёмное любопытство, которое он гнал от себя прочь. Он вспомнил Ларису — её русые волосы, тонкие запястья, печальные глаза. Она всегда была к нему добра, всегда улыбалась, ставила на стол лучший кусок, когда он заходил. И он гнал от себя мысль, которая нет-нет да и проскальзывала — мысль о том, что она достойна большего, чем этот угрюмый дом и вечно хмурый муж.
— Я подумаю, Гордей, — хрипло сказал он наконец. — Только не неволь. Дай мне время.
— Думай, — согласился Гордей. — Но недолго. Ларисе я сегодня же скажу, что ты согласился.
Он поднялся, отряхнул штаны и пошёл прочь, не оглядываясь. А Мирон остался у пруда, чувствуя, как в его жизни открылась какая-то страшная, зияющая трещина.
