Публикация от 7 июля 2026

— А я молчала. Что мне ещё делать? Оправдываться? Гордей с силой потёр лицо ладонями, словно пытался стереть с него усталость и стыд. Весь день он провёл на лесоповале, потом заезжал в правление, а дома даже поесть толком не успел — сразу вышел курить, чтобы не видеть этого вечного укора в глазах жены. — Девять лет, Лариса, — голос его звучал глухо. — Девять. Раньше за спиной шептались, а теперь в открытую гогочут. Мне завтра на склад идти, лес получать, так я мужикам в глаза смотреть не смогу. Скажут: «Белозёров, а где ж наследник? Кому дом построил?» — А мне легко? — Лариса подняла голову, и в глазах её блеснули слёзы. — Я каждую ночь, когда у соседей дитя плачет, лицом в подушку зарываюсь и вою, как волчица. Думаешь, мне не стыдно перед бабами в клубе? Они все с колясками, а я мимо иду, как прокажённая. — Я не к тому, что тебе легко, — Гордей поморщился. — Я к тому, что надо что-то решать. Нельзя больше ждать у моря погоды. — А что решать? — в голосе Ларисы зазвенело отчаяние. — Врачи руками развели. Знахарки отступились. Может, это кара Господня за грехи наши? — Я в Бога не верю, — резко бросил Гордей. — Я в своё верю. Мужик должен оставить после себя корень. Дом, фамилию, лесопилку — всё это кому? Собакам под хвост? Чтоб потом Эльзин Егорка на нашем добре хозяйничал? Лариса молчала. Она знала, к чему он клонит. Знала этот тяжёлый, упрямый взгляд исподлобья. Так он смотрел, когда задумывал что-то страшное и неизбежное, как сход снежной лавины. — Я брата попрошу, — тихо, но твёрдо произнёс Гордей. Слова упали в тишину, словно камни в глубокий колодец. Лариса замерла, превратившись в соляной столб. Кровь отлила от её лица, сделав его белее мела. — Что? — прошептала она одними губами. — О чём ты? — Мирона. Брата моего. Он поможет. Как в старину деды делали. Чтоб кровь наша, родная, продолжилась. — Гордей, опомнись! — Лариса вскочила, опрокинув табурет. — Ты в своём уме? Это же грех смертный! Это… это содом какой-то! Против природы! — А ты хочешь до седых волос в пустом доме куковать? — он тоже поднялся, нависая над ней. — Без детей, без внуков, без смысла? Чтоб над нами, как над дурачками, вся деревня потешалась? — Я хочу, чтоб мои дети от мужа были! — выкрикнула она, и слёзы наконец хлынули из глаз. — От тебя! — А мои — где? — Гордей ударил себя кулаком в грудь. — Мои где, Лариса? Ты не рожаешь, я не виноват. Врачи сказали — здоров я. Стало быть, земля в тебе мёртвая. Это было самое жестокое, что он мог сказать. Лариса покачнулась, словно от пощёчины, и медленно опустилась на корточки, закрыв лицо руками. Плечи её затряслись в беззвучном плаче. Гордей, тяжело дыша, отошёл к окну. За стеклом сгустилась непроглядная тьма. Он долго молчал, а потом заговорил уже спокойнее, даже ласковее, отчего становилось ещё страшнее: — Я не изверг, Лариса. Я устал. Смертельно устал от этой пустоты. Ты подумай. Не сейчас. Завтра. А послезавтра я с Мироном поговорю. Он не откажет. Он брат. И плоть от плоти моей. В ребёнке будет течь Белозёровская кровь, понимаешь? Никто и не догадается. — А если он не согласится? — глухо спросила Лариса. — Согласится, — отрезал Гордей, и в этом слове прозвучала такая мрачная уверенность, что у Ларисы мурашки побежали по спине. — Я его знаю. Он с детства за мной, как нитка за иголкой. Да и не чужие мы — братья. Он вышел в спальню, даже не взглянув на жену. Лариса осталась одна. Она сидела на холодном полу, привалившись спиной к тёплому боку печи, и смотрела, как вода в кастрюле закипает, бурлит и выплёскивается на раскалённую плиту, шипя и испаряясь, словно её собственная жизнь. Следующий день выдался знойным, душным. Солнце висело над Заозёрьем, как раскалённый медный таз. Гордей нарочно подгадал время, чтобы встретить брата у дальнего пруда, где они когда-то мальчишками ловили карасей. Мирон был на два года младше, но природа распорядилась иначе: он был выше ростом, шире в плечах, с какой-то врождённой, спокойной грацией, которой так не хватало коренастому, жилистому Гордею.