Истории из жизни
MAX ·
Муж заставил её родить от собственного брата, и сын родился с зелёными, как бутылочное стекло, глазами. Вся деревня судачила, а муж пил и зверел от ревности. Но когда он, парализованный, попросил прощения, его последние слова поразили всех, кто их слышал
Сумерки сгущались над Заозёрьем, окрашивая небо в густой фиолетовый цвет. В доме Ларисы и Гордея Белозёровых было душно и тихо, только потрескивали дрова в большой русской печи да мерно постукивал нож о деревянную доску — Лариса чистила картошку, складывая очистки в эмалированное ведро, а белые клубни бросая в кастрюлю с ледяной колодезной водой.
За окном, в сенях, на низком порожке сидел Гордей, пуская в темноту сизые кольца табачного дыма. Он курил молча, одну за одной, и в этом молчании было больше упрёка, чем в любых словах.
Дверь отворилась без стука — на пороге стояла Эльза Карловна, соседка из крайней избы, сухопарая женщина с вечно поджатыми губами и цепким, всё подмечающим взглядом. Она была из ссыльных немцев, осевших здесь ещё при царе, и говорила с лёгким, едва уловимым акцентом. Людии общество
— Доброго вечера в дом, — произнесла она, снимая серый пуховый платок и усаживаясь на лавку с видом человека, который пришёл надолго.
— Здравствуй, Эльза, — отозвалась Лариса, не поднимая головы. Пальцы её, тонкие, с обломанными ногтями, ловко орудовали ножом.
— Одна картошку чистишь? Гордей-то не помогает?
— Занят он, — тихо ответила Лариса.
Эльза вытянула шею, заглядывая в сени, где маячил силуэт Гордея, и понимающе кивнула:
— Курит. Ясно.
Повисла неловкая пауза, наполненная лишь шипением сырых дров в печи. Лариса знала, что просто так Эльза не приходит. У этой женщины был особый дар — приносить новости, от которых становилось тошно.
— Ты, Лариса, по делу или как? — спросила она, опережая неизбежное.
Эльза тяжело вздохнула, пододвинулась ближе, так что половицы жалобно скрипнули.
— По делу. У Марфы-то, у булочницы, слышала? Сегодня третьего родила. Мальчика. Крепкого такого, горластого. И знаешь, кого в кумовья позвали? Мирона, шурина твоего, брата Гордея.
Нож в руках Ларисы замер. Картофелина с глухим стуком упала в воду.
— И что с того?
— А то, — Эльза понизила голос до трагического шёпота, — что Марфа эта на всю булочную трезвонила, будто с тобой, Лариса, нечисто дело. Будто лежит на вас печать чёрная. Порча, говорит, наведена.
— Чушь, — выдохнула Лариса, хотя в груди у неё похолодело.
— Люди-то верят. Ты подумай, милая, девять лет уж минуло. Девять! Все молчали, языки прикусив, а теперь уж в голос считают. Гордей твой — мужик справный, грудь колесом, ручищи — во. Ты — баба в соку, молодая. Отчего ж Бог детей не даёт?
Лариса отложила нож в сторону, вытерла руки о передник. Посмотрела на Эльзу долгим, тяжёлым взглядом, в котором плескалась невыплаканная боль.
— А ты мне скажи, Эльза. Ты всё знаешь. Отчего?
— Я-то не знаю, — та замахала руками. — Мне Господь пятерых послал, да всех прибрал, один Егорка остался. А тебе — не дал. Может, сходить к бабке Устинье? Она на болоте живёт, говорят, заговоры сильные знает.
— К Устинье уж три раза ходили, — отрезала Лариса. — И к фельдшеру в Руднинск ездили. Все в один голос твердят — здоровы оба. Как молодые бычки. А детей нет. Пустоцвет, значит.
В этот момент в дом шагнул Гордей. Он, видимо, слышал последние слова, потому что лицо его, обветренное и тёмное, пошло пятнами. Он упёрся тяжёлым взглядом в непрошеную гостью.
— Ты чего расселась, Эльза? У себя дома лавок нет?
— Я по-соседски, — засуетилась Эльза, вставая и кутаясь в платок. — Добра желаю. Может, советом помогу.
— Добра желаешь — ступай с Богом. И дверь поплотнее прикрой.
Эльза выскочила за порог, громко хлопнув дверью так, что задребезжали стёкла в буфете. В доме повисла та особенная, звенящая тишина, какая бывает перед большой грозой. Гордей тяжело опустился на лавку напротив жены, подпёр голову руками.
— Чего она говорила? — спросил он, хотя всё прекрасно слышал.
— Сказала, что я пустоцвет. И что люди пальцами тычут.
— А ты?
