Публикация от 6 июля 2026

было так тошно, что порой она вспоминала ледяную воду реки, и эта мысль уже не казалась страшной. Единственной отдушиной стала для неё соседка — веселая и бойкая вдова лет тридцати, которую все звали просто Пашей. Паша часто забегала к Гнутовым, приносила то моченых яблок, то горсть сушеной малины. — Ты, девонька, не куксись, — говорила она, подмигивая Ксюше. — Никодим, он что пень трухлявый. С виду страшный, а внутри пустой. Ты его не зли, а обхаживай. Мужик — он как дитё, любит, когда ему по шерстке гладят. Глядишь, и оттает. — Не могу я, Паш, — тихо отвечала Ксюша, вытирая руки о фартук. — Меня от него мутит. И ласки его мне как нож острый. Паша качала головой, не понимая. Как это — не хотеть мужа? В её понимании, баба без мужика — что поле без дождя. А то, что Гнутов ворчлив и груб, так это не беда, зато в доме достаток. Бракосочетания Шло время. Ксюша научилась прятать свои чувства глубоко-глубоко, словно в погреб. Она работала по дому, молча сносила брюзжание мужа, ходила за скотиной. Но с каждым днем в ней росла глухая, беспросветная тоска. Она часто вспоминала бабушку Дарью и её слова про судьбу. «Неужели это и есть моя судьба? — думала она. — Этот хромой, глухой, ненавистный человек? Неужели бабаня про такое счастье говорила?» В июне сорок первого, когда по радио объявили о войне, жизнь в Сосновке перевернулась. Мужики засобирались на фронт, бабы завыли в голос. Паша, провожая брата и старшего сына, рыдала на крыльце в три ручья. — Ой, Ксюшенька, — причитала она, забежав к соседке, — горе-то какое! Всех ведь позабирают, головушки наши бедные! Останемся одни, сиротинушками! А Ксюша, слушая эти причитания, вдруг поймала себя на мысли, которая заставила её похолодеть от стыда. Она подумала: «А вот бы Никодима тоже забрали. Господи, прости меня, грешную, но вот бы и его… Может, тогда я вздохнула бы свободно». Но Никодима Гнутова, с его негнущейся ногой и глухотой, на фронт не взяли. Комиссия в военкомате только посмеялась над ним. И Ксюша, глядя, как муж возвращается домой, злой и униженный, почувствовала, как последняя надежда гаснет в её душе. Жизнь стала совсем невыносимой. С продуктами делалось всё хуже, и Никодим Петрович, всегда скуповатый, превратился в настоящего скрягу. Он запирал хлеб в ларь, сам отмерял жене порции, а если ему казалось, что она съела лишнего, начинал бубнить и стучать палкой. Ксюша стала похожа на тень — почернела, высохла, глаза ввалились. Анатомия А потом она узнала то, что окончательно растоптало её гордость. Случайно она подслушала разговор мужа с Пашей. Они стояли в сенях, думая, что Ксюша далеко в огороде. — Ты, Петрович, совсем жену-то не жалеешь, — говорила Паша, и голос её был каким-то сладким, игривым. — Исхудала она у тебя, как щепка. — А мне что за дело? — прошамкал Гнутов. — Баба в доме для порядка нужна, а не для радости. Ты вон, Пашенька, совсем другое дело. Ты женщина в соку, ядреная… Ксюша зажала рот рукой и выбежала на задний двор. Её трясло от омерзения. Значит, пока она тайком доедает холодные щи, чтобы не умереть с голоду, её муж ходит к соседке? И тут же она вздохнула с неожиданным облегчением. «Пусть ходит, — подумала она, — пусть хоть к черту на кулички идет. Мне спокойнее будет». С этого дня между супругами установилось холодное, молчаливое перемирие. Они почти не разговаривали, а ночами Ксюша, слыша, как муж уходит в сторону Пашиного дома, спокойно вытягивалась на кровати, радуясь одиночеству. Так прошло четыре долгих, мучительных года. В мае сорок пятого, когда вся страна ликовала, празднуя Победу, Ксюша стояла на околице Сосновки и смотрела, как возвращаются с фронта уцелевшие солдаты. Их встречали с цветами и слезами, а ей было всё равно. Она уже и забыла, что значит радоваться.