Публикация от 6 июля 2026

— Знаешь, о чем теперь кумушки судачат? — зашептала она Глебу. — Ксюху нашу Ефимка обрюхатил, а она, чтоб грех скрыть, ночью на реку бегала, в прорубь сигала, дитё вытравить хотела! Фельдшер Злотников её еле откачал, да дитё не спас. Позор-то какой! Глеб побледнел. В тот же вечер он вызвал сестру на разговор в горницу, где тускло горела керосиновая лампа. — Правду говори, — потребовал он сурово. — Отчего ты в лазарете лежала? И не смей врать, Христом Богом прошу! Ксюша долго сидела молча, теребя бахрому платка, а потом подняла на брата полные слез глаза. — Правда это, Глебушка. Был грех. Как узнала, что тяжелая, так свет мне не мил стал. Думала, пусть река меня заберет, там мамка с папкой, там бабаня… Но вытащили меня багры Степки Седого, соседа нашего. Видать, не судьба мне помирать. — А Ефим? — глухо спросил Глеб. — Он знает? Словарии энциклопедии — Знает, — губы Ксюши искривились в горькой усмешке. — Он мне сказал: «Не плети, девка, на заборе тень. Кто докажет, что дитё мое? Может, ты с кем еще по кустам шастала». И пошел себе, насвистывая. Той же ночью Глеб ходил к дому Дранковых с твердым намерением переломать Ефиму ребра, но на крыльцо вышла Алевтина Макаровна, уперла руки в боки и на всю улицу закричала, что не допустит, чтобы её ненаглядного сыночка приплетали к шашням гулящей девки. А на следующий день всё село уже знало, что Ефим Дранков сватается к Ульяне Брусницыной — дочке зажиточного мельника из соседнего Заполья. Ксюша, узнав об этом, не проронила ни слезинки. Она будто окаменела. Боль внутри стала не жгучей, а холодной, как ледяная корка на мартовском снегу. Она поняла, что любовь, в которую она верила, оказалась трухой, и что бабушка Дарья была права, только судьба её пока что не нашла, а больно ударила. Жизнь в доме Раисы стала для Ксюши каторгой. Сестра, хоть и жалела её в душе, была женщиной крикливой и своенравной. Муж её, Семен, смотрел на золовку косо, мол, лишний рот в хозяйстве. Каждый кусок хлеба отдавал горечью во рту. — Хватит киснуть, как осенняя муха! — однажды за ужином сказала Раиса, гремя чугунами. — На тебе лица нет, а мне перед людьми краснеть приходится. Просватали мы тебя, Ксюха. Жених есть. Ксюша вздрогнула и уронила ложку. — Не пойду я замуж, Рая. Не могу. Меня от одного взгляда мужского мутит. — А кто тебя спрашивать будет? — взвилась сестра. — Ты думаешь, я тебя до скончания века кормить буду? Жених из Сосновки, вдовец Никодим Петрович Гнутов. Мужик справный, дом полная чаша, хозяйство крепкое. И лет-то ему всего сорок пять. Правда, хромает на одну ногу и глуховат немного, но кобыла и без уха сено жует. Зато тебя, порченую, с руками оторвал! Через три дня Ксюшу, наряженную в чужое ситцевое платье, усадили в телегу к Гнутову. Прощаясь, она глянула на родные Верхние Россоши, на дымку над рекой, и ей показалось, что сердце её завернули в колючую мешковину и зашили суровыми нитками. Дом Никодима Петровича встретил её запахом кислой капусты, мышиного помета и вековой пыли. Сам хозяин оказался кряжистым мужиком с лицом, изрытым оспинами, и тяжелым взглядом исподлобья. Хромал он сильно, правая нога почти не гнулась, и при ходьбе он заваливался на бок, словно подбитая птица. Первое время Ксюша пыталась наладить быт. Она отскребла от грязи стол, вымыла щелоком закопченные окна, выбелила печь. Но Никодим Петрович все её старания принимал с брюзжанием. — Ты мне половицы-то не скобли до дыр! — ворчал он, стуча палкой об пол. — Ишь, чистюля нашлась. Щи варишь — вода водой, каша — размазня, а туда же, в хозяйки метишь. Он ел жадно, чавкая и разбрызгивая крошки по столу, а насытившись, лез на печь и затихал там, как старый кот. Но самое страшное для Ксюши наступало ночью. Никодим Петрович, несмотря на хромоту и глухоту, обладал бычьей силой. Он не говорил ласковых слов, не обнимал — он просто брал своё, грубо и молчаливо, а потом отворачивался к стене и засыпал, оглашая избу храпом. Ксюша лежала без сна, глядя в потолок, и мечтала лишь об одном — чтобы её оставили в покое. Ей