Публикация от 6 июля 2026

Судьба сожгла её дом дотла, вытравила первое дитя и швырнула в постель к хромому глухому. Но когда побег босиком на край света привел её в тайгу к суровым геологам О том, что «судьба не иголка — в стогу не затеряется», маленькая Ксюша впервые услыхала от своей бабушки Дарьи Матвеевны. Было это в голодном двадцать первом году, когда над Верхними Россошами ветер носил не только тополиный пух, но и горький запах гари с далеких тамбовских полей. Ксюша, худющая девчонка с цыпками на коленках, сидела на завалинке и перебирала сухие стручки гороха, пока бабка, высокая и прямая как жердь, толкла в ступе просо. — Это как же понимать, бабаня? — спросила тогда Ксюша, шмыгнув носом. — Ежели судьба — она ж не вещь какая. Как она в стогу-то окажется? — А так и окажется, — не переставая орудовать пестом, отвечала Дарья Матвеевна. — Ты вот думаешь, жизнь — она ровная, как половица? Нет, милая. Она корявая, словно корневище. Можно от своей доли за тридевять земель убечь, в глухом лесу схорониться, а она тебя всё одно сыщет. Потому как не ногами судьбу выбирают, а сердцем. И коли суждено тебе счастье, так оно и в пекле найдёт, и в воде не утопит. Ксюша тогда недоверчиво покосилась на темный угол за печкой, где жили сверчки, и подумала, что прятаться от судьбы — дело совсем уж глупое. Шли годы. Ветры менялись, Ксюша вытянулась в ладную, чернобровую девушку с тяжелой косой и тихим нравом. Отца её, кузнеца Федора Звонарева, уважали в округе за силу и справедливость, а мать, Марию Тихоновну, знали как великую певунью. В семье, кроме Ксюши, было еще двое сыновей, Глеб и малолетний Егорка, и старшая сестра Раиса, женщина острая на язык и скорая на расправу. Когда Ксюше минуло девятнадцать, в дом пришла беда — не та, что крадется огородами, а та, что врывается воротами. В конце февраля тридцать девятого, в ночь на Прощеное воскресенье, изба Звонаревых вспыхнула, будто береста. Пламя взметнулось до звезд, и рухнули стропила, похоронив под собой и Федора, и Марию, и бабку Дарью, и маленького Егорку. Спастись удалось лишь Глебу, который в тот момент был на дальнем сенокосе, да самой Ксюше. Всё село Верхние Россоши гудело, словно растревоженный улей, гадая, как же девка уцелела. Старухи шептались по углам, что, мол, неспроста это, может, она сама и подпалила, чтобы от родительской строгости избавиться. Злые языки чесали без устали, но Ксюша лишь мертвела лицом и молчала, уставившись в одну точку. Тайну её раскрыл брат Глеб, который после похорон, черный от горя, заперся с сестрой в амбаре и допытался правды. Семья — Где тебя черти носили, что ты жива осталась? — хрипло спросил он, сжимая кулаки. — В Лисьем логу была, — еле слышно ответила Ксюша, и лицо её, бледное как мел, вдруг залилось краской стыда. — К Ефиму Дранкову бегала. Как стемнело, так в окно и выскочила. Глеб скрипнул зубами. Ефим Дранков был в селе первым парнем — гармонист, красавец с наглыми карими глазами, за которым бегали все девки от мала до велика. Мать его, Алевтина Макаровна, держала сына за пуп земли и твердила, что невестка ей нужна не простая, а с достатком. — Дура ты, Ксюха, — выдохнул Глеб с горечью. — Этот хлыщ тебя до добра не доведет. Он же о тебя сапоги вытрет и дальше пойдет. — Неправда, — заупрямилась сестра, — он обещал осенью сватов заслать. Он любит меня, слышишь? Когда мы к пожарищу прибежали, он меня силой держал, в дом не пустил, а потом уволок к реке, чтоб я на угли не смотрела. Всю ночь меня трясущуюся обнимал, слова ласковые говорил. Глеб сплюнул под ноги и ничего не ответил. Он знал цену обещаниям Дранкова, но сил спорить с убитой горем сестрой у него не было. Беда, как известно, одной не ходит. Не прошло и двух месяцев после похорон, как Раиса, которая жила с мужем Семеном на другом конце села, прибежала к брату с новой напастью. Она была бледна, глаза её горели гневом.