Публикация от 6 июля 2026

Но в груди у меня что-то стояло – тяжёлое, холодное, не праздничное. Я понимала, что завтра будет другой день. Что завтра начнётся то, чего я двадцать два года боялась. И я не знала, хватит ли у меня на это сил. Павел наклонился ко мне и сказал тихо: – Сима. Я должен был это сказать сам. Не ты. – Знаю, Паша. Знаю. – Прости меня. – Потом. Не сейчас. И мы снова молчали. Только теперь это было совсем другое молчание. Прошло три недели. Валерий Степанович не звонил ни разу. Нелли Аркадьевна прислала одно-единственное сообщение – длинное, на весь экран, – в котором было написано, что я разрушила семью, что я эгоистка, что Валера плохо спит и у него поднимается давление, и что «мать Павла никогда мне этого не простит». Я прочитала и не ответила. Павел ездит к родителям один. Раз в неделю, по субботам. Возвращается молчаливый, иногда – хмурый, иногда – спокойный. Мы об этом не говорим. Он садится в кресло в гостиной, включает какой-нибудь старый фильм и смотрит в экран, не видя его. А потом встаёт, подходит ко мне и кладёт руку мне на плечо. И я понимаю, что он не ушёл. Лариса написала в общий родственный чат, что я «устроила публичное судилище над заслуженным ветераном». Под постом набралось девять сердечек. Мне их показала племянница из Рязани – та самая. Мы с ней теперь переписываемся. Она, оказывается, пишет стихи. Скатерть я постирала. Пятно от вина не сошло полностью – осталось бледно-розовое облако прямо посреди васильков. Я не стала её перешивать. Сложила в нижний ящик комода и иногда достаю посмотреть. Вчера я подала документы на защиту докторской. Дата назначена – двенадцатое апреля. Павел сказал, что возьмёт на этот день отгул и придёт. В ресторане, где был юбилей, метрдотель перезвонил через неделю и спросил, всё ли у нас в порядке. Я сказала – да. Он помолчал и добавил: «Серафима Владимировна, вы знаете, у нас тут многие гости обсуждали ваш тост. По-разному обсуждали. Половина за вас, половина – очень против. Мне кажется, вам стоит знать». Я сказала спасибо и положила трубку. А по ночам я иногда лежу и думаю: могла ли я сделать это тише? Отвести его в коридор, сказать всё наедине, не позорить при двадцати восьми гостях? Наверное, могла. Но тогда это было бы сто семьдесят седьмое молчание. А я так больше не хочу. Перегнула я тогда, на юбилее мужа, или двадцати двух лет молчания достаточно, чтобы однажды забрать микрофон? Что скажете, девочки?