Истории из жизни
MAX ·
– Пересядь, пожалуйста.
Что-то в моём голосе её заставило. Она пожала плечами, взяла свою салфетку и пересела на соседний стул. Я села рядом с Павлом. Он посмотрел на меня испуганно и радостно одновременно – так смотрят дети, когда мама приходит за ними в садик после долгой смены.
– Сима.
– Всё хорошо, Паша. Ешь.
Валерий Степанович у микрофона запнулся на полуслове. Потом улыбнулся углом рта, поднял бокал и сказал:
– Какая у моего сына боевая супруга. Прямо как на плакате. За боевых супруг, товарищи!
Гости засмеялись и выпили. Смех был неловкий, но дружный. Все решили, что это такая семейная шутка.
А я смотрела на скатерть. На свои васильки. И думала, что вот сейчас, в эту самую минуту, внутри меня что-то кончается. Какой-то длинный счёт, который я вела двадцать два года. Последняя цифра. Ноль.
Прошло, наверное, минут пятнадцать. Может, двадцать.
Я успела съесть кусочек утки. Успела тихо сказать Павлу, что скатерть – моя работа, и увидеть, как у него округлились глаза: «ты серьёзно, сорок часов?». Успела поймать благодарный взгляд племянницы с дальнего стола.
А потом Валерий Степанович встал. Опять с бокалом. В руке у него был красный шарф – подарочный, от кого-то из гостей, – и он держал его между пальцами как флаг. Он прошёл вдоль стола, остановился напротив меня и сказал:
– А теперь – символический момент. Вот этот шарф я повяжу сыну на шею в знак того, что мы, мужчины нашей семьи, всегда поддерживаем друг друга. Серафима, приподнимись, пожалуйста, мне нужно пройти.
Я приподнялась. А он, проходя мимо, взял со стола свой бокал с красным вином и вылил его. Ровно на середину моей скатерти. На васильки.
– Ой, – сказал он. – Какая незадача. Ну ничего, незаметная хозяйка – незаметная скатерть. Всё равно её к концу вечера не видно будет.
Над столом повисла тишина. Такая, какая бывает, когда в комнате вдруг перестают работать часы и все это замечают.
Нелли Аркадьевна ахнула и начала промакивать пятно салфеткой. Лариса хихикнула нервно. Павел поднялся, сказал «пап, ну зачем же ты» – и замолчал.
Я встала. Спокойно. Подошла к Валерию Степановичу – он всё ещё держал этот дурацкий шарф, – посмотрела ему в глаза. Тридцать секунд, может, сорок. Я слышала, как где-то в углу зала играет тихая музыка, и как у кого-то из гостей звякнула вилка о тарелку.
– Я отойду на пять минут, – сказала я ровно. – Переоденусь. Скатерть сниму после десерта.
И пошла в гардеробную.
В гардеробной я села на пуфик и впервые за вечер почувствовала, как у меня дрожат руки. Не от страха – от холодной, отчётливой ярости. Я открыла сумочку, достала зеркало, поправила помаду. Провела рукой по волосам. В сумочке у меня лежала ещё одна вещь, о которой я до сегодняшнего вечера не была уверена, покажу ли её.
Листок с тостом. Тостом, который я писала три вечера подряд – хорошим, тёплым, с юмором, про то, как Павел в первый год брака пытался починить мне утюг и сжёг розетку. Смешной, семейный тост. Я хотела произнести его в середине вечера.
Я сложила листок пополам. Потом ещё раз. И положила обратно.
А из внутреннего отделения достала другой листок – на котором у меня были записаны цифры. Все мои цифры. Сто восемьдесят тысяч премиальных. Четырнадцать блюд. Сорок один час вышивания. Двадцать два года брака. Восемь больших семейных праздников в год, в среднем. Итого – сто семьдесят шесть раз за эти годы я сидела за столом с Валерием Степановичем и молчала.
Сто семьдесят шесть раз. Вот сейчас будет сто семьдесят седьмой. И он будет другим.
Я вернулась в зал в том же красном платье. Подошла к свёкру, который как раз заканчивал очередной тост о «военной косточке», и сказала негромко:
– Валерий Степанович, разрешите мне сказать несколько слов мужу на его юбилей. Две минуты, не больше.
Он посмотрел на меня сверху вниз и усмехнулся.
– Серафима, я же тебе объяснял утром. Жена должна быть незаметной.
– Я слышала. Мне нужен микрофон, пожалуйста.
Он не отдал. Повернулся к залу, поднял микрофон выше и сказал, улыбаясь:
