Публикация от 25 июня 2026

деда, неподвижно сидевшего на крыльце в предрассветной мгле с потухшей трубкой, смотрела на пустой стол, где кроме миски с тушёной лебедой да трёх варёных картошин не было ничего. Впереди маячила ещё одна долгая, голодная зима. Она старалась изо всех сил: с дедом они ходили в лес, собирали дикий лук, съедобные коренья, сушили грибы и ягоды. Старая яблоня, как и её младшая сестра у крыльца, подарила им небывалый урожай кисловатых, но таких драгоценных плодов. Часть яблок и ягод удалось засушить, часть спустить в погреб. О варенье или повидле не было и речи – сахар исчез из жизни, как и многие другие привычные вещи. Хлеб выдавали по скудным карточкам, мука и крупы были на вес золота. Всё лучшее, всё самое необходимое уходило на фронт, и люди, стиснув зубы, отдавали его, зная, что этим они приближают тот самый, желанный день. Варвара перечитывала потрёпанные треугольники писем от Леонида, и слёзы капали на бумагу, размывая чернила. Победа казалась такой далёкой, почти мифической. А из Сталинграда приходили страшные, леденящие кровь вести. Наконец, к утру, Никифорка уснул, измученный. Варвара, глядя на его влажные ресницы и разомлевший ротик, подумала, что им всё же легче, чем тем, кто там, под бомбёжками, в окопах или под вражеской оккупацией. Алтайские горы, суровые и молчаливые, были их защитой. Она прижала к груди тёплый комочек сына, закрыла глаза и провалилась в тяжёлый, беспокойный сон. Её разбудил настойчивый стук в калитку и взволнованный голос Любови. – Варя! Варя, вставай, к школе идём! – Люба? Что случилось? – Варвара, с трудом оторвав голову от подушки, увидела в окно бледное лицо учительницы. – Детей привезли. Надо решать, что делать. – Каких детей? – Эвакуированных. Из Сталинграда. От этих слов сон как рукой сняло. Варвара вскочила, накидывая платок. – Так далеко? Зачем же к нам? – Чему удивляешься? – в голосе Любови звучала steel отчаяние. – Полстраны детей приняло из Ленинграда, из Смоленска, из Ржева… Теперь наш черёд. Двухсот человек эшелон был, распределили по детдомам, по семьям. К нам последних довезли. Сироты. Попросили приютить временно, потом, может, в Казахстан отправят. – Чем я могу помочь? – По домам нужно обойти, койки, матрасы собрать. У Петровых, например, оба сына на фронте, место есть. Надо упросить. – А где их размещать-то будем? – В школе, Варя. Больше негде. Учебный год… что-нибудь придумаем. Сначала детей спасти надо. Когда они подошли к зданию школы, Варвара застыла на пороге, и комок подступил к горлу. В полутьме холодного класса, на голом полу, сидели дети. Самому старшему, тощему, как щепка, мальчишке, на вид было лет десять. А самой младшей… девочке лет пяти, в рваном платьице, прижимавшей к груди тряпичную куклу с вылезающей ватой. Рядом с ней – мальчуган лет семи, в огромных, не по размеру ботинках, подвязанных бечёвкой. В этот момент в класс вошла повариха из колхозной столовой с большим чугунным котлом. Она стала разливать в жестяные миски серую, жидкую кашу-затируху. И дети, не говоря ни слова, бросились к еде, и в классе воцарился лишь звук стучащих ложек и тихого, жадного глотания. Варвара отвернулась, чтобы не разрыдаться навзрыд. Её сердце, и так переполненное болью за своего мужа, теперь готово было разорваться от сострадания к этим потерявшим всё глазам. – Пока едят, по домам пойдём, – тихо, но твёрдо сказала Любовь, беря её под руку. – Кормить их будут с колхозного котла, распоряжение есть. Но спать им негде. Весь день, до самого вечера, они обходили избы. Люди, сами жившие впроголодь, отдавали последнее: кто скрипучую, но целую кровать, кто старый, протёртый матрас, набитый сеном, кто детские рубашонки, давно бережённые «на вырост». Одна женщина, доярка Матрёна, недавно похоронившая своего трёхлетнего сынишку, тут же забрала к себе самого младшего, четырёхлетнего Стёпку. Осталось десять душ.