Истории из жизни
MAX ·
Галя ждала мужа восемь месяцев.
Витя уехал на заработки в конце марте — стройка где-то на севере, хорошие деньги, говорил. Галя осталась с двумя детьми, с огородом, с хозяйством. Ждала. Звонил редко — занят, говорит, работа тяжёлая, устаю. Она понимала. Не жаловалась.
Я видела, как она жила эти восемь месяцев.
Тихо, крепко, сама. Огород вела сама, дрова колол сосед Пётр — помог, не отказал. Дети в школу, дети из школы, ужин, уроки, спать. Снова утро. Снова сама.
Я иногда заходила к ней — просто так, чай попить. Она не жаловалась никогда. Только однажды сказала:
— Вера Павловна, устала немного. Но ничего — вернётся, отдохну.
Вернулся в ноябре.
Не один.
Я узнала от Нюры — как всегда, раньше всех.
Прибежала с круглыми глазами:
— Вера Павловна, Витька приехал. С бабой какой-то. Зашли в дом оба.
Я смотрю на неё.
— Ты сама видела?
— Своими глазами. Я как раз мимо шла. Он с сумками, она рядом — молодая, городская. Зашли вместе.
Я молчала.
— Галя дома была, — говорит Нюра. — Что там сейчас творится — не знаю.
Я накинула платок и пошла.
Подошла к дому — тихо. Никакого крика, никакого шума. Постояла у калитки, думала — заходить или нет. Потом услышала — дверь хлопнула, потом ещё раз. Голоса — мужской, женский, незнакомый.
Потом вышла Галя.
Одна. Закрыла дверь за собой, сошла с крыльца. Увидела меня. Остановилась.
Лицо — белое. Не заплаканное, нет. Просто белое, как бумага. Глаза — сухие, смотрят прямо.
— Галь, — говорю.
Она подошла ко мне. Встала рядом.
— Ты знала? — говорит тихо.
— Нет.
— Никто не знал?
— Нет, Галя.
Она кивнула. Смотрит куда-то мимо меня — в деревню, в никуда.
— Он говорит — полюбил её. Там познакомились. Говорит — ты хорошая, но так получилось.
Она произносит это ровно, почти спокойно. Будто пересказывает чужую историю.
— Галь, пойдём ко мне.
— Дети в школе ещё.
— До школы успеем.
Она пошла со мной.
Сидела у меня за столом и молчала.
Я налила чай, поставила перед ней. Она обхватила кружку двумя руками — пальцы белые от холода, хотя в доме тепло.
Я не говорила ничего. Просто сидела рядом.
Потом она говорит:
— Я восемь месяцев. Каждый день. Детей одна. Огород одна. Всё одна.
— Да.
— И он там — полюбил.
— Да...
— Вера Павловна, как так бывает.
Я смотрю на неё.
— Бывает, Галя. Не должно — а бывает.
Она молчит.
— Я не понимаю, — говорит. — Я же ничего плохого не делала. Ждала. Всё делала правильно.
— Знаю.
— Тогда за что.
Вот этот вопрос — за что — на него нет ответа. Я знаю это. Она знает, что я знаю. Но всё равно спрашивает — потому что надо куда-то это выпустить. Хоть в воздух, хоть в стены.
— Не за что, — говорю я. — Просто так получилось. Это не твоя вина.
— Тогда чья?
— Его.
Она смотрит на меня.
— Но легче не становится от этого.
— Не становится, — соглашаюсь я. — Пока.
Детям она сказала вечером — спокойно, просто.
Папа приехал, но жить будет не с нами. Так бывает у взрослых. Вы его будете видеть, он ваш папа и останется вашим папой.
Старший — ему двенадцать — понял всё. Сидел с каменным лицом, молчал. Младшая — восемь лет — заплакала, спросила почему. Галя сказала — так получилось, солнышко. Обняла, покачала, как маленькую.
Я была рядом в тот вечер.
Смотрела на Галю — как она держится. Не для себя держится — для детей. Это другое держаться. Это труднее.
Когда дети уснули, она вышла на кухню, села и наконец заплакала. Тихо, в ладони, чтобы не разбудить.
Я сидела рядом и молчала.
Иногда это всё, что можно сделать — быть рядом и молчать.
Витя с той женщиной уехал через три дня.
Галя его не выгоняла — он сам ушёл. Забрал вещи, поговорил с детьми. Младшая не отпускала, держалась за рукав. Он осторожно разжал её руки, сказал — приеду скоро. Уехал.
Галя стояла у окна и смотрела, как уходит машина.
Потом повернулась.
— Ну и ладно, — сказала.
Два слова. Но в них было столько всего — и боль, и усталость, и что-то твёрдое. Решение, что ли. Не простить — принять. Не забыть — жить дальше.
Зима далась ей тяжело.
