Истории из жизни
MAX ·
— Это моя дочка-хозяюшка постаралась, — с материнской гордостью сказала женщина. — Напекла, будто я одна целый полк буду кормить. Ну-ка, молодежь, угощайтесь! И вы, мужчины, не стесняйтесь.
Угрюмый попутчик после недолгой паузы полез в свою сумку и молча достал оттуда баночку душистого меда и несколько крупных ватрушек с творогом. Антон и Алина тоже выложили припасенные яблоки, печенье и шоколад.
Так, вопреки начальной напряженности, в купе воцарилась почти домашняя, уютная атмосфера. Запах свежей выпечки, сладкого чая и меда смешался в единый аромат душевности. Рассказ Антона начался лишь тогда, когда первая чашка согревающего напитка была выпита.
Все устроились поудобнее, и он начал свое повествование, его голос стал тише, глубже, погружая слушателей в давно ушедшие дни.
— Жили мы тогда на самой окраине города, в старом, но крепком домике на три небольшие комнатки: спальня родителей, зал, где спал я, и кухня. Дом был куплен на все сбережения после продажи нашего большого дома в райцентре. Но отец мой, Виктор, был строителем от Бога, мастером на все руки. Он смотрел на это жилище не как на конечный пункт, а как на начало. «Вот, Анечка, перезимуем, — говорил он маме, — материал подкопим, денег, и я тебе тут такой терем выстрою, все соседи завидовать будут!»
С такими светлыми мыслями они и начали новую жизнь. Отец устроился на стройку, мама — помощницей воспитателя в детский сад. Жили душа в душу первые полгода. А потом мама стала замечать перемены. Отец все чаще задерживался после работы, ссылаясь на срочные заказы, на то, что в отсутствие начальства можно бесплатно строгать детали для будущего дома.
Отношения его к матери стали холоднее, резче. Она оправдывала его усталостью: день на стройке, ночь за станком — какое уж тут нежное обращение.
Однажды мы возвращались из сада позже обычного. Мама задержалась, потому что одного малыша забыли забрать, и она не могла его оставить. Проезжая мимо участка, где работал отец, мама решила заехать, чтобы поехать домой вместе. Мы шли по длинному, полутемному коридору строительной бытовки. Дорога была знакомой, она уже привозила ему тут обед как-то в выходной. И вдруг из-за двери в конце коридора донесся сдержанный, звонкий женский смех. А следом — низкий, раскатистый смех отца. Такого смеха я от него давно не слышал.
Мама замерла на месте. Она хотела развернуться и уйти, но я в тот момент вырвал свою руку из ее ладони и побежал к знакомому голосу. Распахнул дверь и застыл на пороге. Потом обернулся на подбегавшую мать, поднял руку и, указывая пальцем вглубь комнаты, громко и четко сказал:
— Мама, смотри! Папа какую-то тётю целует!
Они столкнулись в дверном проеме: мама — с одной стороны, отец — с другой. Он был без рубашки, и на его загорелой груди алел свежий багровый засос.
— Что вы тут делаете? — прошипел он, его глаза были полны чистой, неподдельной злобы.
— Двери для нашего будущего дома выпиливаешь, милый? — голос мамы дрогнул, но она держалась.
Из-за его спины послышался наглый молодой голос:
— Виктор, а кто там?
Мама сделала шаг внутрь, но отец грубо оттолкнул ее плечом.
— Иди домой. Нечего тут.
— Я пойду. А ты… ты лучше туда не приходи. Твоего места там больше нет.
— Ну и отлично. Так и договорились, — бросил он ей в спину.
Она не плакала всю дорогу. Молчала. Рука ее, сжимающая мою, была ледяной и дрожала. Дома она закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и только тогда разревелась, как маленькая, беззащитная девочка. Она никогда не ожидала от своего Виктора, от человека, которому доверяла безгранично, такого чудовищного, низкого предательства.
И в тот момент, когда ее тело содрогалось от рыданий, в дверь послышался тихий, настойчивый скрежет. Она открыла. На пороге сидел Байкал. Наш дворовый пёс. Мама впустила его, снова рухнула в кресло, закрыв лицо руками. Байкал подошел, осторожно положил свою мохнатую голову ей на колени и уставился на нее своими преданными, понимающими глазами. Потом мягко лизнул ее пальцы, сжатые в бессильных кулаках.
