Публикация от 18 июня 2026

Зину так и вообще задаривал флакончиками духов. Лариса всё думала, какой родственник хороший, вот не зря говорят, что деревенские всегда друг за друга, тянут, помогают. У них это как будто в крови заложено, не вывести. — Зин, а что твой дядя к себе тебя не возьмет? Комнату снимаешь, ютишься, а у него, как я слышала, квартира большая. Зина пожала плечами, рассмеялась, легко так, по–детски, а потом, наклонившись к сидящей за столом подруге, ответила: — Ты что, до сих пор не поняла? Ну ты, Ларка, наивная! Если б был он моим дядей, то в деревне уж хоть раз бы появился, родня всё–таки! Ты об этом не думала? Ха, дядя… — Так ты его… Ты с ним… — Лариса как–то скривилась, как будто лимон съела. — Да. Зато у тебя и меня есть работа, спокойненько себе стоим, покупателям улыбаемся. А у других, слышала, что? — Нет. Что? — растерянно спросила Лариса. — Если недостача, если товара не досчитались, платят свои, кровные. Нас Ромочка мой бережет. Но это до тех пор, пока я с ним. Ну и вон, ткань дал, на платьице, ты посмотри, какая! Зина метнулась к своей кровати, развернула сверток и вынула оттуда материю глубокого, кобальтового цвета. Та стала переливаться под ламповым светом бирюзовыми и сиренево–фиолетовыми оттенками. — Ну? Нравится? Синтетика, а какая мягкая, ты потрогай! Зина сунула кончик ткани Ларисе в руки, но та отдернула ладонь, будто предлагали ей простыню потрогать, на которой Роман Павлович спал. — Брезгуешь теперь? — Зина пожала плечами, а потом вдруг заплакала, размазывая по щекам только что нанесённые румяна. — Я плохая, да, а ты хорошая. Ты вдова, а я подстилка. Ну, что молчишь, уж скажи! Да я, чтобы оттуда, из дома родного, выбраться, всё готова сделать была. Через Ромку, значит, через Ромку. И пусть! И расскажи теперь дома, давай! Мне всё равно! Лариса, испуганно вскинув брови, обняла девчонку, та прижалась к подруге, всхлипывая и что–то бормоча. — Меня мать била. Понимаешь, как отец выпьет, так она на меня срывалась. Всё этот самогон проклятый, ненавижу! Папка у меня калека, ты же знаешь. Работать не мог. Наливки всякие делал, самогон по собственному рецепту, настойки. И продавал. Тем и жил. Мать злилась, его не трогала, потому что ногами–то он слаб, а вот руками… Но рядом была я. Посмотри! Нет, посмотри! Она расстегнула платье и показала Ларисе спину. Зинкина мать умело владела ремнем… О Романе Павловиче больше не говорили… Как–то вечером, в субботу, когда магазин уже закрылся, подруги решили сходить на вечер танцев в Дом Культуры. Обе в синем, кобальтовом, в туфельках и с искусно уложенными волосами, они походили на двух сестер. Парни заглядывались на новеньких, их девушки хмурились, чувствуя в пришлых конкуренток. Небольшой городок не был богат женихами, население в–основном составляли ткачихи, что работали тут же, на фабрике, поэтому каждый парень, даже хромой–косой–картавый, был на учете у девчонок, обхаживался и привечался по–особому… Виктор заметил Ларису не сразу. Он был так занят, так внимательно разглядывал ноты, стоящие перед ним, потому что в глазах всё плыло после вчерашней свадьбы друга, а играть сегодня в Доме Культуры он договорился еще давно, что теперь трубач, тараща глаза, силился не сфальшивить. Лара встала совсем рядом с оркестром. Она любила музыку, живую, инструментальную, просто слушала, даже не думая танцевать. Да и не с кем было. Вокруг молодежь, а ей, Ларисе, уже тридцать два, куда теперь коленца выкидывать… Завтра поедет к Ваньке, накупила ему всего – леденцов, курточку зимнюю, сапожки, грузовик пластмассовый, как просил… — Валентине Петровне надо что–то! — вдруг испуганно вспомнила она. У свекрови на неделе будет День Рождения! Валя после отъезда невестки совсем к ней охладела, здоровалась, молча наливала чай или сажала обедать, вздыхала, сетовала, что Ваня скучает по матери, да той, видимо, наплевать… Потом уходила к себе и сидела в комнате до тех пор, пока Лара не уедет. Лариса играла с сыном, гуляла, купала его, а потом, оторвав от себя его руки, крепко обвивающие шею,