Истории из жизни
MAX ·
станет Зоей Викторовной. Она реализует свою собственную мечту, пусть и поздно.
На следующий же день она, все еще нетвердой походкой, отправилась в местный учебный центр записываться на курсы кройки и шитья. Нет, она не собиралась быть портнихой до конца жизни, но это была профессия, которую она любила с детства, пока не бросила ее ради «стабильного завода». Оказалось, что ничего стабильного в жизни нет, а шелк и шерсть — вечны.
— Зоя Викторовна, — строго поправила она мастера производственного обучения, молодую девицу с модельной стрижкой. — Не Зоя, не Зойка. Зоя Викторовна.
Учеба давалась трудно. Пальцы, привыкшие к гаечным ключам, плохо слушались тонкую иглу. Но она вспоминала глаза Егора, его ворованные пачки денег, и работала. Она продала оставшуюся мебель из квартиры, оставив только стол, койку и швейную машинку «Зингер», доставшуюся от бабки. Квартиру на Мичурина она сдала квартирантам, а сама переехала в крошечную бывшую дворницкую, расположенную в полуподвале старого купеческого дома на улице Урицкого. Здесь было сыро и темно, зато дешево, и никто не мешал ей строчить по ночам, перешивая старые пальто в модные жилеты, а изношенные кружева — в винтажные воротнички.
Постепенно по району поползли слухи. Сначала к ней пришли соседки. Потом, через год, заказчицы стали приезжать из соседнего Светлорецка. Зоя Викторовна никогда не гналась за дешевизной. Она брала высокой ценой и безупречным качеством. У нее появилось чутье — она могла взглянуть на женщину с увядшей фигурой и серым лицом и одним взмахом ножниц, одной линией кроя преобразить ее так, что та уходила, сияя улыбкой, гордо расправив плечи.
— Ты как волшебница, Зоя, — говорила ей постоянная клиентка, супруга начальника местного депо.
— Нет, — отвечала Зоя, снимая наметку. — Просто я знаю, что такое быть невидимкой. Я умею делать женщин видимыми.
Однажды холодным зимним вечером, когда ветер швырял в окна мокрый снег, в дверь ее подвальной мастерской кто-то робко постучал. На пороге, закутанная в облезлую лисью шубу, стояла Нина Борисовна.
— Зой… Зоя Викторовна, — кряхтя и морщась от боли, бывшая начальница цеха переступила порог. — Я тут это… помирать собираюсь наверное. Суставы крутит, хоть волком вой. Но на люди хочется выглядеть по-человечески. Слышала, ты тут чудеса творишь. Сможешь мне платье такое, чтобы и кости прикрыть, и чтобы достоинство было? Деньги у меня есть, сережки вон, старые еще, с рубинами, продала.
Зоя узнала эти сережки. Именно те, что Нина Борисовна когда-то нашла в раздевалке, под шкафчиком Леночки, и никому не сказала, оставив себе. Зоя медленно подошла к женщине, взяла ее за руку и посмотрела в глаза. Нина Борисовна вздрогнула и опустила взгляд. Она все поняла без слов.
Долгую минуту в мастерской стояла тишина, нарушаемая лишь завыванием ветра в вентиляционной шахте. Зоя Викторовна могла вышвырнуть ее вон. Могла припомнить всё — и воровство, и то, как холодно Нина Борисовна молчала, когда увольняли невиновную. Но Зоя увидела перед собой не интриганку, а старую, больную женщину, смертельно напуганную надвигающейся немощью.
Такую же, какой могла бы стать она сама, если бы не тот удар судьбы. И ей стало не жалко Нину, нет. Просто гнев, который она копила годами, вдруг показался ей слишком тяжелым грузом. Не для того она выжила, чтобы таскать этот хлам.
— Ладно, Нина Борисовна, — тихо сказала Зоя, пододвигая стул. — Раздевайтесь. Снимем мерки. Не бойтесь, сделаю. Только платье будет не черным, это старит. Мы возьмем марсалу, глубокий такой цвет, винный. Он королев носить привык.
— Откуда ж ты такая взялась? — прошептала Нина Борисовна дрожащими губами.
— Из грязи, — усмехнулась Зоя, вкалывая иголки в подушечку. — Оттуда самые красивые цветы растут.
