Публикация от 10 июня 2026

Зоя испуганно кивала, бежала на кухню, заваривала липовый цвет, грела грелку. Ей было безумно жаль Егора. Он читал ей наизусть стихи Блока, говорил, что у нее «иконописное лицо», и от этих слов по коже Зои бежали мурашки, а на глазах выступала влага. Она влюбилась в него в заводском профилактории, куда он попал с приступом, а она, работая в столовой, носила ему отдельно приготовленную паровую котлету. Он благодарил так красиво, так умно, что Зоя потеряла голову. Ей казалось, что она прикоснулась к миру высокой культуры, к чему-то недосягаемому. За годы брака культура свелась к тому, что Егор лежал на диване, а Зоя работала в две, а то и в три смены. Ему требовался лечебный массаж, потом путевка в санаторий, которую Зоя выбила через заводской профсоюз, но оформила на мужа, потому что у него «совсем плохи сосуды». — Ты сильная, Зойка, — говорил он, поглаживая себя по животу. — А я — умирающий лебедь. Мне без санатория конец. Ты же не хочешь моей смерти? И Зоя не хотела. Она отдавала ему и санаторий, и зарплату, и последние силы. Жизнь ее превратилась в бесконечный бег по кругу: цех, дом, плита, аптека, снова цех. В зеркале на нее смотрела худая, рано постаревшая женщина с синими кругами под глазами и потрескавшимися от химии руками. Но Зоя не роптала. В конце концов, как говорила ее мать, Клавдия Петровна, работая брандмейстером в заводской кочегарке: «Трудовая мозоль — лучшая награда, нечего нюни распускать». Ее уволили из-за Елены Кругловой. Вернее, из-за ее дорогой тетради по архитектурной графике. Кто-то украл тетрадь у нее из сумки в раздевалке. Это была ценная вещь, подарок ленинградского профессора, и Леночка, рыдая, написала заявление начальству. Подозрение пало на Зою, потому что именно она накануне задержалась в раздевалке дольше всех. Поднялся шум. Вызвали охрану, обыскали шкафчики. Тетради не нашли, но «осадок остался», как выразился начальник цеха Ренат Асланович. Зою не выгнали с позором за кражу, этого не могли доказать, но сократили по формальному поводу «несоответствия квалификации», первого же в списке на увольнение. Пинаемая ветром, Зоя шла по мосту через реку Истру, соединявшему заводской район с жилыми кварталами. Мокрый снег залеплял лицо, смешиваясь со слезами. Она думала о том, что дома ее ждет Егор. Как сказать ему, что она лишилась заработка? Он и так в последнее время стал агрессивным, срывался по мелочам. Зоя стала ему неинтересна, как надоевшая, старая книга. Он требовал денег на новые лекарства, на какой-то чудодейственный настой мумиё, который ему посоветовал друг Петр. Петр, — веселый, разбитной мужик, работающий сторожем на лодочной станции, — был единственным другом Егора. Они вместе исчезали по вечерам «на лечебные процедуры», как выражался муж. Зоя была рада, что Егор хоть немного отвлекается от хворей. Когда она, вымокшая до нитки, с трудом провернула ключ в замочной скважине их малогабаритной квартиры на улице Мичурина, дверь неожиданно поддалась сама собой, и Зоя, потеряв равновесие, буквально ввалилась в темную прихожую. Споткнулась о что-то мягкое и тяжелое. В нос ударил резкий запах перегара и валерьянки. На полу, уткнувшись лицом в старый ковер, лежал Егор. Его правая рука судорожно сжимала пустой стакан, а рядом валялась опрокинутая бутылка дешевого портвейна. — Егор! Егорушка! — закричала Зоя, падая на колени. — Что с тобой?! Она не помнила, как вызывала скорую, как примчались врачи в грязных ботинках, топтавших ее половики. Ей казалось, что мир потерял звук и краски. Она стояла, прижавшись спиной к холодной стене в коридоре больницы, пока пожилая медсестра с уставшим лицом не тронула ее за плечо: — Женщина, вы как? Вы бы сели. Не уберегли вы своего мужа. Тромб оторвался. Мгновенная смерть. Он даже не мучился. — Мгновенная… — эхом откликнулась Зоя и сползла по стене на пол, прямо в лужу от чьих-то сырых сапог.