Публикация от 10 июня 2026

Тамара, дородная женщина с вечно красным лицом и недобрым прищуром, пекла пироги. Слушала она Варвару, кивала, но думала о своем. — Варь, а ты слышала? — перебила она подругу на полуслове. — Колька-то Беспалый вернулся. Сорока аж присела. Колька Беспалый, родной брат местного горлопана и пьяницы Сереги Беспалого (прозванного Немым за привычку орать больше, чем говорить), отсидел семь лет за убийство жены, Светки. История была страшная и темная. Светка, тихая, худая девушка из детдома, терпела Колькины побои года три. А в тот роковой вечер собрала узелок и решила уйти. Колька догнал ее у калитки, избил до полусмерти, а потом, как утверждало следствие, добил. Светка умерла в больнице, не приходя в сознание. Кольку осудили, но дали на удивление мало — адвокат нарисовал картину идеальной жертвы: мол, сама довела мужика, стерва, ревность замучила, да еще и уйти собралась, позор на всю деревню. И Светку заступиться было некому, сирота. — Вернулся, значит, — протянула Варвара. — А Тамар, ты ж… ты ж вроде как с ним того… до свадьбы его? Тамара помрачнела лицом, отвернулась к печи. — Было дело, — глухо сказала она. — Дура была. — Ну, так может, теперь слюбится? — заискивающе заглянула в глаза подруге Сорока. — Мужик он видный, опять же, соскучился, поди, по бабьей ласке… Тамара резко обернулась. Взгляд у нее был тяжелый, колючий. — Я ему написала один раз, Варь. В зону. Написала, что между нами всё. Что его любовь я вместе со Светкой похоронила. Помню, как она в гробу лежала, вся синяя, малая… Не хочу я его. И ты мне про него больше не говори. Поняла? Сорока попятилась к двери, бормоча извинения. Настроение было испорчено: хотела обрадовать подругу, а нарвалась на грубость. Часть вторая. Мужской клуб и ночная гостья А в доме у Сереги Немого тем временем шел пир горой. Кольку встречали как героя, вернувшегося с войны. Стол ломился от дешевой закуски: соленые огурцы, квашеная капуста, вареная картошка, щедро политая подсолнечным маслом, и горбушка черного хлеба. Водка лилась рекой, самогон — тоже. Мужики захмелели быстро. Кто-то привел двух разбитных девок из соседней деревни — Любку и Нинку, — и разговоры плавно перетекли в привычное русло: бабы, теща, работа, снова бабы. Колька, осунувшийся, с нервным бегающим взглядом, но всё еще плечистый и опасный, сидел во главе стола, криво ухмылялся и пил больше всех. — А что, мужики, — вдруг подал голос Глеб Клушин, муж Сороки, уже изрядно набравшийся. — А про училку-то нашу, про Верку, слышали? Ведьма чистая. Вон, мой Хомяков Степка к ней ходил — выгнала. Инженер городской — выгнала. И всё у ней растет, и сама, глянь, не стареет. Чертовщина! — Красивая, говоришь? — Колькин взгляд заинтересованно блеснул. — Да не то слово! — встрял в разговор пьяный механизатор Хомяков, забыв уже, как его самого турнули. — Фигура — во! Глаза — во! Но стерва — страшенная. Колька откинулся на спинку стула, обвел компанию мутным взором и усмехнулся: — А слабо мне ее сюда привести? Прямо сейчас? На слабо? Мужики загалдели. Кто-то кричал, что не пойдет она, кто-то, наоборот, подначивал. — Спорим, приведу? — Колька встал, пошатываясь. — А если не приведу, то я с вами ящик водки. А если приведу… то она со мной останется, поняли? В моей постели. Хохот стоял дикий. Колька, прихватив для подстраховки Любку и Нинку, вышел в ночь. Тьма стояла непроглядная, хоть глаз выколи. Луна спряталась за тучи, и только редкие огоньки в окнах домов указывали дорогу. Дойдя до калитки учительницы, Колька жестом отослал баб в сторону. Те спрятались за кустами сирени, хихикая. В доме было темно. Колька постучал. Сначала тихо, потом громче. Наконец, в окне мелькнул слабый свет, скрипнула дверь. На пороге стояла женщина. В длинной светлой рубахе, с распущенными волосами, падающими на плечи тяжелой волной. В руке она держала свечу. Пламя освещало ее лицо снизу, делая черты резкими, почти скульптурными. — Чего тебе? — голос ее был спокоен, но в нем чувствовалась сталь.