Истории из жизни
MAX ·
Вера долго колебалась, но, оформив отпуск, отправилась в село.
Он спал, повернувшись лицом к стене, беспокойно вздрагивая. Дверь была не заперта. Вера вошла. В доме царил запустение: грязная посуда, пустые бутылки, запах затхлости. Молча, она переоделась, растопила печь, отмыла кастрюли, сходила в погреб. Через два часа дом наполнился ароматом щей и жареной картошки.
Андрей проснулся от непривычного запаха чистоты и еды. Выйдя из комнаты, он остолбенел: у печи стояла она. Рыжая. Как тогда, много лет назад.
— Прости, папа, похозяйничала немного.
— Зачем приехала? — голос его был хриплым и суровым.
— Ты нуждаешься в помощи. Отрицай не отрицай, а это так.
— Нуждаюсь я в одном — в твоей матери, — глухо сказал он, опускаясь на стул.
— Сейчас поешь, а потом поговорим.
— Не командуй в моем доме! — рявкнул он так, что она вздрогнула.
Молча, она прошла в спальню. Вещи матери лежали нетронутыми. Надев ее старое шерстяное платье, Вера прижалась лицом к ткани, вбирая ускользающий запах. Потом открыла шкатулку с украшениями. Золотые сережки, кулон в виде изящной буквы «Л»… Она надела на палец тонкое кольцо с бирюзой.
— Положи на место, — раздался за спиной жесткий голос. Он выхватил кольцо, убрал шкатулку на верхнюю полку. — Это не твое.
— Ясно. Все Светке достанется. Конечно, кто я такая?
Она выбежала в слезах, но вскоре вернулась — на улице морозило. Андрей брился у таза.
— Папа, не пей, пожалуйста, — тихо попросила она.
— Ты меня поучать будешь?
— Пока не бросишь — не уеду.
Он вытер лицо, сел.
— Не пью я уже. Не пью. Сердце… шалит. И отекаю.
— Это серьезно. Тебе нужно обследование. Поедем в город.
— Никуда не поеду. Может, и к лучшему — к матери поближе.
— Что ты говоришь! У тебя внуки есть, которых ты в глаза не видел! Есть ради кого жить! Я не уеду, пока ты не согласишься!
Он впервые внимательно вгляделся в ее лицо. Не ее глаза, нет. Но выражение… Точно как у Лидии. Упрямое, живое. От этого стало и больно, и тепло.
— Ну что тебе стоит? Ну пожалуйста… — она сказала это так, как могла бы сказать Лида.
— Слово даешь, отстанешь потом?
— Даю.
Обследование показало серьезную, но поправимую проблему с сердцем. Нужна была операция. Вера, используя все свои связи, добилась, чтобы его оперировал лучший хирург области. Андрей сопротивлялся, но сдался.
После операции она сидела у его кровати.
— Все прошло хорошо. Жить будешь. Но одному тебе нельзя. Я написала Мирону и Свете.
Ответ Светы пришел быстро: «Найми сиделку, вышлю денег». Мирон телеграфировал: «Ухожу в рейс. Пиши».
Андрей старался не показывать обиду, но она читалась в каждой морщине. «Сам справлюсь». Вера наняла местную медсестру, сама каждые выходные приезжала, покупала лекарства, готовила. Ни Мирон, ни Света денег не прислали.
Однажды, прощаясь, она сказала:
— Папа, на следующей неделе не приеду. У меня свадьба. Тихо, только роспись.
— Сам справлюсь.
— Приезжай, если сможешь. ЗАГС на Ленина. Ты и дядя Семен — все, кто у меня есть.
— У тебя есть бабушка…
— Бабушка… Я для нее не существую. Как и для тебя долгое время.
Она ушла, уверенная, что он не придет. Стоя в субботу утром у ЗАГСа рядом с дядей Семеном, она все же украдкой поглядывала на дорогу. Их уже позвали внутрь, когда за спиной раздался знакомый, немного осипший голос:
— Верка…
Он подошел, неуклюже обнял ее. Потом достал из кармана ту самую шкатулку.
— Надень. Они твои. Мамины. И твои.
На скромном застолье в ее новой квартире, когда гости вышли на балкон, Андрей остался с ней наедине.
— Дочка… — слово далось ему тяжело, но он произнес его четко. — Прости меня. За всю боль. Я был слеп и жесток. Любил твою мать до безумия, и мысль, что ее… что к ней прикоснулись… сводила с ума. А ненависть к тому, кто это сделал, я вымещал на тебе. Это непростительно. Я видел, какая ты умница росла, как училась… и злился на себя за свою злость. Глупо. После операции я понял… ты не просто хороший человек. Ты — ее дочь. Во всем. Спасибо, что не дал мне уйти вслед за ней. Буду рад… если ты
