Истории из жизни
MAX ·
Морозный воздух был густым и звонким, будто хрусталь. Застывший мир вокруг казался вырезанным из цельного куска льда – безмолвным, сияющим, бесконечно белым.
Громадина лесовоза, похожая на древнего мамонта, тяжело продиралась сквозь эту застывшую красоту, оставляя за собой колею. В кабине царила тишина, нарушаемая лишь ровным гулом мотора. Виктор, рулевой этой стальной горы, всматривался в белую пелену, где сливались небо и земля.
– Смотри-ка, – хрипловато произнес его напарник, Константин Петрович, мастер участка, отрываясь от дремоты. – Вон, у края дороги. Не иней ли на ели
Виктор прищурился. Сначала действительно казалось, что это просто причудливое нагромождение снега на одинокой сосне. Но фигура двинулась, подняла руку. Человек. В этой ледяной пустыне, за многие километры от жилья.
– Живая? – крикнул Константин, прильнув к стеклу.
Машина, с неохотой скрипнув тормозами, остановилась. Из облака выхлопного пара к ним подошла женщина, закутанная так, что виден был лишь кончик носа и глаза – глубокие, удивительно светлые даже в этот пасмурный день.
– Возьмите до райцентра, – голос был спокойным, но в нем звучала усталость. – Больше надеяться не на кого.
– Да как же оставить, – отозвался Константин Петрович, открывая дверь. – Забирайся, греться будешь.
Он помог втащить скромную дорожную сумку. Женщина, забравшись в кабину, с трудом стянула грубые варежки и принялась растирать побелевшие пальцы. Тепло, идущее от печки, было живительным.
– Что за нужда по таким дорогам одной скитаться? – проворчал Виктор, вновь трогаясь с места. – Места глухие, не то что люди, звери сейчас редкость.
– Меня дед Федот на санях подвез от деревни, – объяснила она, отогреваясь. – Там, в Заовражье, всего семь домов осталось, да и те еле дышат. Он один на все село с лошадью. Без него – хоть в лесу пропадай. К матери еду, она там одна осталась, ни в какую не хочет покидать избу. Вот и навещаю, как могу. Зимой – редко, тяжело.
– А нам не страшно с незнакомцами ехать? – спросил Константин Петрович, с любопытством разглядывая попутчицу.
Она повернула голову, и ее взгляд скользнул по лицам мужчин, ненадолго задержавшись на Викторе. Тот был сосредоточен на дороге, его профит казался высеченным из камня – твердый подбородок, прямой нос, темные ресницы, припорошенные инеем от дыхания.
– Нет, – тихо ответила она. – Не страшно. Когда вашу машину увидела, внутри что-то ёкнуло, тепло такое разлилось. Значит, к хорошим людям попала.
– Чутьё, значит, имеешь, – усмехнулся Виктор, не отводя глаз от дороги.
Вскоре показался вагончик, где заканчивался путь Константина Петровича. Он собрал свои вещи, пожал Виктору руку.
– Спасибо, друг. И вам, гражданка, счастливого пути. Имя-то ваше?
– Марина Семеновна.
– Легкой дороги, Марина Семеновна.
Когда они остались вдвоем, тишина в кабине стала иной, более плотной. Женщина сбросила платок и шапку, расстегнула тяжелую, поношенную дубленку. Из-под нее выглянул простой вязаный свитер. Волосы, освободившись, оказались цвета спелой пшеницы – светлыми, с золотистым отливом, будто впитавшими в себя редкое сибирское солнце.
– Так вам до самого райцентра? – переспросил Виктор.
– Дальше. В село Светлицу.
– Знаю такое. Край света, да с красивым названием.
– Там мой дом. А мать… мать моя в той глуши, как скала. Не сдвинешь. Я ей и жилье присмотреть пыталась, и к себе звала. Говорит, корни тут ее, и все тут. Не знаю уж, что и делать.
Ее взгляд упал на потертую куртку Виктора, на тонкий свитер под ней.
– А тебя разве домашние теплее одеть не могут? Легко же застудиться.
– Привык, – коротко бросил он. – Не по мне эти ватные пуховики. Сковывают.
– Дорога дальняя, – мягко перевела она разговор. – У меня с собой есть. И термос с чаем, и пирожки с картошкой, мама напекла. Не гони лошадей, давай передохнем? Видно же, устал.
