Истории из жизни
MAX ·
— Знаете, Татьяна, я иногда думаю, что та метель была вовсе не наказанием за глупость, а последней каплей, чтобы меня встряхнуть. Полтора года я жил как в тумане. Работал на заводе в Рудногорске, начальником смены в литейном цеху. Дом — работа, работа — дом. Сын замкнулся, ушел в учебу и в себя. Мы перестали разговаривать о главном.
А здесь, в этом поселке, я хочу начать заново. Устроился сюда, в Сосновку, на деревообрабатывающий комбинат, технологом. Дом купил почти даром, но он крепкий, требует только рук и ухода. Я, когда у вас на лавке отогревался, подумал: ведь люди чужие, а приняли, растирали, чаем отпаивали, как родного. Стыд меня жег, конечно, за вид мой непотребный. Но и тепло такое… человеческое. Лидия, покойница, она тоже очень доброй была. Мне показалось, что ее душа меня к вашему порогу и направила, чтобы мы не пропали тут с Маратом.
Татьяна слушала, подперев щеку рукой. Он был основательным, как скала. Большие, натруженные руки, спокойный голос. И этот стыд за минутную слабость говорил о нем больше, чем любые слова. В сельской местности выпивали много, часто и повсеместно, и человек, так убивающийся из-за одного срыва, вызывал глубокое уважение.
— Не кори ты себя, Кирилл, — тихо, впервые на «ты», сказала она. — Жизнь, она, знаешь, как большая река Званка по весне: то лед трещит, то берега ломает, то солнце в ней отражается до рези в глазах. Главное, что живы остались. Ты, Марат твой… Знаешь что, приходите завтра к нам встречать Новый год. Чего вам одним в пустых стенах сидеть? У нас места много, дом просторный. Дети вон уже спелись. А мы с тобой оливье сообразим.
— А не стесним? — в его глазах мелькнула робкая надежда.
— Ты моим детям жизнь подарил, считай. Если бы ты там замерз, они бы тебя нашли поутру… Представляю, какая травма была бы. А так — жив, здоров, и у нас теперь новые соседи. Какие могут быть стеснения?
Новый год встречали шумно и радостно. В пять голосов страна отсчитала последние секунды по старенькому радиоприемнику «Океан». Кирилл принес с собой батарею фейерверков, и они всей гурьбой высыпали во двор. Тимофей с Маратом поджигали фитили, а небо над Сосновкой расцветало алыми, зелеными и золотыми пионами, отражаясь в блестящих от счастья глазах. Катерина, румяная от мороза, запускала с крыльца маленькие хлопушки, а Татьяна стояла чуть поодаль, закутавшись в платок, и чувствовала, как неожиданно спокойно и тепло у нее на душе. Кирилл подошел, встал рядом.
— С Новым годом, Татьяна, — сказал он, и в воздухе, пропитанном пороховым дымом и морозной свежестью, эти простые слова прозвучали как что-то очень важное.
— С Новым счастьем, Кирилл, — ответила она.
Каникулы пролетели как один миг. Марата перевели в ту же школу, где учились Катерина и Тимофей. Он оказался в параллельном восьмом «Б» классе, и Катя, звезда самодеятельности, быстро ввела его в круг своих друзей. Тимофей же просто прилип к новому старшему товарищу — Марат учил его разбираться в созвездиях и клеить модели самолетов.
Вечерами Кирилл приходил к Сотниковым помочь по хозяйству: то починить покосившийся штакетник, то поправить проводку в сарае, то перебрать старенький мотоцикл «Урал», который ржавел в гараже со времен Егора. Татьяна, сначала протестовавшая, быстро сдалась, поняв, что мужчине жизненно необходимо чувствовать себя нужным, а ее сыну — видеть рядом крепкую мужскую руку.
Февраль в тот год выдался лютым. Грянули морозы, да такие, что столбик термометра упал до минус тридцати пяти, а над поселком встали ледяные туманы. В один из таких вечеров, когда дневная круговерть улеглась, и Татьяна, уложив детей, сидела с вязанием у печи, в дверь снова постучали. На этот раз стук был твердым и уверенным. Она открыла. На пороге стоял Кирилл — без пакетов, без Марата. Один. В глазах его читалась буря.
— Можно? — спросил он глухо.
— Входи, конечно. Что-то с Маратом? Случилось что?
