Истории из жизни
MAX ·
Метель в Сосновке начиналась всегда внезапно. Она не кралась исподволь, не предупреждала редкими снежинками — она обрушивалась разом, белой стеной, завывая в печных трубах и заметая дороги так, что к утру не отличить было проезжий тракт от замерзшего русла реки Званки. Татьяна Сергеевна Сотникова, глядя, как за окном мечутся в свете уличного фонаря снежные вихри, плотнее запахнула пуховый платок. До Нового года оставалось три дня.
Елка уже стояла в углу горницы — искусственная, высокая, купленная три года назад на ярмарке в райцентре. Дети украшали её весь вечер: четырнадцатилетняя Катерина развешивала стеклянных ангелов и серебристую мишуру, а десятилетний Тимофей, высунув язык от усердия, пытался укрепить на макушку звезду, пока сестра не пришла на помощь.
Когда-то, при Егоре, в доме всегда пахло хвоей и мандаринами от живой лесной красавицы, которую муж приносил на плече, стряхивая снег с густой бороды. Казалось, что сам дух зимнего леса поселялся тогда в их просторном доме на Заречной улице.
Но вот уже шесть лет Егора не было. Стройка, командировка в северный город Ледянск, обрушение крана… Татьяне сообщили сухим казенным языком, и мир разделился на «до» и «после». Хорошо, что дом они построить успели — светлый, с большими окнами и крепким фундаментом. Егор словно знал, что оставляет своим женщинам не просто стены, а крепость. Татьяна работала в поселковом отделении почты: принимала коммунальные платежи, выдавала пенсии, сортировала газеты и бандероли. Хозяйство тянула сама: коза Малька, дюжина кур-несушек, огород в пятнадцать соток. Дети помогали без напоминаний — сельская жизнь не терпит праздности.
— Мам, ну научи меня Мальку доить, — в который раз просила Катерина, заглядывая в сарай, где мать ловко управлялась с ведрами. — Я уже взрослая, справлюсь, вот увидишь.
— Успеешь еще, дочка, наобиваться с этой Малькой. Она козюля с характером, чуть что не так — копытом в ведро. Давай-ка пока за курами посмотри, золу из печи собери. А доить — научу, слово даю. Весной, когда у нее характер помягче станет.
Тимофей, услышав этот разговор, тут же влез со своим усердием. Он выходил каждое утро во двор, набирал в поленнице три, а то и четыре березовых полешка и тащил их к печи, пыхтя и стараясь не уронить ни одного на обледенелые ступеньки.
— Гляди, мам, я уже как большущий, — объявлял он, сгружая дрова. — Скоро за Павлом Степанычем, соседом нашим, перегоню.
Татьяна смеялась, трепала его по вихрастой макушке и прижимала к себе. В эти моменты она не чувствовала одиночества. Но оно накатывало позже, глубокой ночью, когда дети засыпали, а в трубе заводил свою тоскливую песню ветер. Она доставала старый фотоальбом, садилась у ночника и молча плакала — беззвучно, одними слезами, чтобы не разбудить ни Катю, ни Тиму. Плакала о несбывшихся планах, о сильном плече, которого не хватало не в хозяйстве даже, а просто в жизни, и о той любви, что ушла в вечную мерзлоту вместе с Егором Петровичем.
В ту ночь, уложив детей и проверив задвижки в печи, Татьяна подошла к елке. Разноцветные огни гирлянды отражались в стекле серванта, дрожали и множились. Она улыбнулась, поправила съехавшую на бок игрушку — оловянного солдатика с саблей.
— Еще три дня, и новый год, Егорушка. Как быстро время катится, будто сани с горы. А тебя уж шесть лет нет. Помнишь, ты всегда говорил: «Танюша, главное — дом. Чтобы тепло и дети сыты».
Что-то изменилось за окном. Не ветер, не снег, бьющий в стекло. Какой-то новый звук — глухой, мягкий, словно упало что-то тяжелое. Она насторожилась, подошла к окну, всмотрелась в черно-белую круговерть. Ничего. Только метель, разыгравшаяся не на шутку, гнала по двору поземку да раскачивала старую рябину у калитки.
— Почудилось, — прошептала Татьяна и задернула штору потуже. Но сон не шел. Она ворочалась до глубокой ночи, прислушиваясь к каждому скрипу старого деревянного дома. Какая-то тревога, беспричинная и липкая, не отпускала до самого рассвета.
