Истории из жизни
MAX ·
Она не искала — не потому что злобная, просто конкретики не было, а обзванивать знакомых с размытым «нужна работа для гибкого менеджера» было бессмысленно. Ирина позвонила сама через две недели, не стала ждать.
— Людочка, ты не нашла ничего?
— Пока нет, Ир. Рынок сейчас непростой.
— Да-да, понимаю. — Пауза. — Людочка, а можно вот какой вопрос. Дениска хочет приехать в апреле, попробовать. Там же, пока работу найдёт, пожить надо где-то. Гостиница дорогая, сама знаешь. Съём тоже. Нельзя ли у вас — временно, ну ты понимаешь. Месяца три, может, четыре, пока не устроится.
— Я подумаю, — сказала она.
— Конечно, конечно. Ты подумай. Мы же родня, это же не чужие люди.
Вечером она рассказала Виктору. Сидели на кухне, он слушал, не перебивал — это было его манерой, она ценила это в нём всегда.
— Ты помнишь, как они отказывали маме? — спросила она, когда закончила.
— Помню всё, что ты рассказывала.
— Теперь родня. Не чужие люди.
Виктор поставил чашку.
— Решай сама, — сказал он. — Я пойму любое решение. Ты это знаешь.
— Знаю.
— Но если спрашиваешь моё мнение — у меня оно есть.
— Скажи.
— Человек, который в девяносто четвёртом не принял твою маму с ребёнком, когда у него был дом с садом, сейчас просит три-четыре месяца. — Он помолчал. — Это не осуждение. Просто факт.
Людмила кивнула. Налила себе чаю, посидела.
Потом взяла телефон и набрала маму.
Зинаида Алексеевна взяла трубку быстро.
— Людочка, привет.
— Ты как, мам?
— Я нормально. Сегодня на ходьбу ходила, потом в магазин. Огурцы посадила в парник. — Голос бодрый, деловой. — Рассказывай, что у тебя.
Людмила рассказала. Мама слушала молча.
— Значит, Ирина, — сказала она наконец.
— Она.
— Дениска её, говоришь. Я его один раз видела — лет пять ему было. Шустрый был мальчик.
Пауза.
— Мам, ты помнишь, как просила принять меня в девяносто третьем?
— Помню, — сказала мать просто. — И в девяносто пятом помню. И в девяносто четвёртом, когда всё-таки отвезла тебя. — Голос не изменился — ровный, без надрыва, как у человека, который давно переработал прошлое и сдал его в архив. — Ирина тогда сказала: «Зина, у нас самих дети, не до вас». Слово в слово.
— Теперь мы — не чужие люди.
Мать негромко хмыкнула — не зло, скорее с горьким юмором.
— Людочка, это твоя жизнь и твоя квартира. Я своё мнение имею, но решать тебе. Ты взрослый человек.
— А мнение?
— Мнение ты уже знаешь, — сказала Зинаида Алексеевна. — Иначе бы не позвонила.
Людмила улыбнулась.
— Как твой огород?
— Хорошо. Томаты в этом году рано пошли. Приедешь в выходные?
— Приеду.
Ирина позвонила сама через три дня — не стала ждать.
— Людочка, ну что, ты подумала? Дениска уже и билет смотрит, апрель не за горами. — Голос бодрый, уверенный — голос человека, который не допускает, что ему откажут. — Мы же родня, это же не чужие люди. Он хороший мальчик, аккуратный, не в тягость вам будет.
— Ира, — сказала Людмила, — можно я задам тебе один вопрос сначала?
— Ну конечно, спрашивай.
— Ты помнишь, как мама просила принять меня на лето? В девяносто третьем и в девяносто пятом?
Тишина. Длинная.
— Людочка, ну… — Ирина говорила осторожно, нащупывая слова. — Другое время было. Сложное. Все выживали тогда, сама понимаешь.
— Мы тоже выживали, — сказала Людмила спокойно. — Именно поэтому и просили.
— Ну нельзя же всю жизнь старое помнить…
— Я не держу обиду, Ир, — перебила Людмила без повышения голоса. — Я просто отвечаю честно, потому что ты спросила, думала ли я. Думала.
— И что надумала?
— Мы не можем принять Дениса. — Людмила говорила спокойно, по-деловому, как объясняют очевидное. — Квартира трёхкомнатная, но мы с Виктором вдвоём, у нас свой ритм, своя жизнь. Чужой человек на три-четыре месяца — это нагрузка, которую мы не хотим брать. Прости.
— Он же не чужой, — сказала Ирина. Голос стал холоднее. — Это родня.
— Ир, — произнесла Людмила тихо, — в девяносто четвёртом мы тоже были родня. Это вам не помешало отказать.
Долгая пауза.
— Значит, всё-таки помнишь…
— Помню, — согласилась Людмила.
