Истории из жизни
MAX ·
— Это называется вторжение в частную жизнь, — я старалась говорить спокойно, хотя внутри всё кипело. — Это моя работа, моя личная переписка. Вы не имели права.
— Ну вот, сразу в атаку, — она всплеснула руками. — Я ж из лучших побуждений! Сын должен знать, что происходит в его доме!
— Мама, хватит, — Андрей потёр переносицу. — Лена права, не надо было лезть в чужой компьютер.
— Вот так всегда, — Валентина Петровна обиженно надула губы. — Матери ничего нельзя сказать. Жена всегда права. Ладно, ладно, молчу.
Маша доела суп и тихо попросилась из-за стола. Остаток вечера прошёл в тягучем молчании.
Утром Андрей ушёл на работу в половине восьмого. Маша убежала в школу в восемь. Я приготовила завтрак, выпила кофе и зашла в комнату к свекрови.
Валентина Петровна сидела на кровати, листала журнал.
— Валентина Петровна, собирайтесь, — сказала я. — Вы уезжаете. Сегодня.
Она подняла на меня глаза.
— Что?
— Я вызвала такси на одиннадцать часов. Собирайте вещи.
Она медленно положила журнал.
— Леночка, милая, ты что-то не то съела? Какое такси?
— Вы переходите границы, — я оперлась о дверной косяк, чтобы руки не дрожали. — Вы вмешиваетесь в мою работу, роетесь в моих личных вещах, обсуждаете меня с моим мужем и ребёнком. Это мой дом, и я прошу вас уехать.
Она вскочила с кровати.
— Ты спятила?! Андрей знает?
— Андрей узнает вечером. А пока — собирайтесь.
— Я никуда не поеду! — она скрестила руки на груди. — Ты не имеешь права выгонять меня! Это дом моего сына!
— Это наш с Андреем дом, — я разжала руки. — И если вы не уедете сегодня, я обещаю вам — мы переедем. Снимем другую квартиру, и вы не узнаете адрес. Не увидите внучку. Не увидите сына. Ваш выбор.
Она смотрела на меня, открыв рот. Я видела, как в её глазах мелькают эмоции: ярость, обида, недоверие. Потом — страх.
— Ты… ты не посмеешь.
— Посмею, — я повернулась к двери. — У вас два часа. Такси будет в одиннадцать.
Следующие два часа я просидела на кухне с кружкой остывшего чая, слушая, как она что-то бормочет в своей комнате, хлопает дверцами шкафа, шуршит пакетами. В какой-то момент она вышла, встала в дверях кухни.
— Андрей не простит тебе этого, — сказала она тихо.
— Возможно, — я посмотрела в окно. — Но это наш брак, и мы разберёмся.
Она хотела ещё что-то сказать, но передумала. Вернулась в комнату.
В одиннадцать ровно к подъезду подъехало такси. Я помогла ей донести сумку. Валентина Петровна села на заднее сиденье, не попрощавшись. Машина тронулась, и я проводила её взглядом, пока она не свернула за угол.
Потом поднялась домой, закрыла дверь и села на пол в прихожей. Села и заплакала — от облегчения, от страха, от усталости.
— Я не понимаю, — Андрей всё так же сидел за столом, глядя на меня. — Ну да, мама бывает… навязчивой. Но выгнать её? Лен, это же моя мать!
— Я знаю, — я села напротив. — И я не хотела этого делать. Но она залезла в мой ноутбук, читала мои личные сообщения, а потом обсуждала меня при Маше. Она обвинила меня во флирте с коллегой и в том, что я плохо влияю на дочь.
— Она не обвиняла, — он помотал головой. — Она просто сказала…
— Она сказала это за ужином, при ребёнке, — я повысила голос. — Она три недели диктовала мне, что готовить, как убираться, как жить в моём собственном доме. Я работаю здесь, Андрей! Я не могла нормально работать из-за этого грёбаного телевизора на полной громкости! Я не могла умыться утром, потому что ванная была завешана её бельём!
Он молчал.
— Три недели, — я почувствовала, как снова подступают слёзы, но заставила себя продолжить. — Три недели я терпела. Я улыбалась, готовила её блюда, слушала, какая я плохая хозяйка и как ты в детстве любил гречневую кашу. Я всё это терпела, потому что это твоя мать. Но когда она начала рыться в моих вещах и обвинять меня в измене — всё, Андрей. У меня есть границы.
Он закрыл лицо руками.
— Господи, — глухо сказал он. — Что мне теперь делать?
