Публикация от 19 мая 2026

Я взяла бумаги со стола. Прочитала: доверенность на продажу жилого дома. Пальцы мои не дрожали. Наоборот, стали деревянные, холодные, как будто я голыми руками держала ведро из колодца в январе. Разорвала. Пополам, потом еще раз, положила обрывки перед Генкой. – Убирайся из этого дома, – сказала я, и мой голос был ровный, чужой какой-то, будто не мой. – Сестра твоя стыдилась бы тебя. Ты приехал не приглядеть, ты приехал обобрать. А Ефим – мой сосед, мой человек. Пока я живу за этим забором, ты к нему не подойдешь. Генка привстал, лицо его побагровело: – Ты кто такая вообще? Какое право имеешь? Я ему родня! – Родня, – повторила я. – Родня, которая за все годы кружку воды не принесла. Езжай, Геннадий. И не возвращайся. Он ушел. Собрал вещи, покидал в «Ниву», уехал, не закрыв калитку. Я стояла на кухне, слушала, как удаляется мотор. Потом опустилась на стул, и только тогда руки задрожали, запоздало, мелко, как осиновый лист на безветрии. Ефим сидел напротив. Молчал. А потом протянул левую руку, неуверенно, медленно, и положил мне на запястье. Не сжал, просто положил. Ладонь его была сухая и горячая. Мы сидели так, пока не стемнело, и ни слова друг другу не сказали. Впрочем, мы за все годы мало что говорили, нам и не нужно было. Весна пришла поздно, снег держался до самого апреля, но когда сошел, то сошел за три дня. Ручей за огородами разбух, вышел из берегов, залил тропинку к колодцу. Яблоня моя у забора набрала почки, тугие, розоватые, я подвязала нижние ветки, чтоб не ломало ветром. Я живу между двумя домами. Утром иду к Ефиму, варю кашу, даю таблетки, помогаю переодеться. Днем возвращаюсь к себе, вожусь с курами и стиркой. Вечером снова к нему, ужин сготовить, прибрать, посидеть рядом. Свой огород я в тот год запустила, некогда было, картошку не сажала, грядки заросли лебедой. Клавдия Петровна таскает нам обоим пирожки с капустой, качает головой и говорит всем: – Тамарка – святая женщина, я всегда говорила. Генка уехал и не вернулся. Грозился по телефону судом, но не подал. Звонил Клавдии, та передавала мне: – Говорит, что ты за это ответишь. Я не отвечала. Что тут ответишь. Деревня разделилась. Одни за меня, мол, спасла мужика от жулика, правильно сделала. Другие против: влезла в чужую семью, кто она ему, ни жена, ни сестра, а командует, документы рвет, родню гонит. В сельпо при мне замолкали, а потом, когда я выходила, начинали снова. Ефим поправляется медленно. Рука по-прежнему плохо слушается, но ложку уже держит сам, не проливает. Говорит мало, как и раньше, но иногда вечером, когда я сижу рядом и подвязываю чеснок к косичкам на просушку, он кладет левую руку мне на запястье. Не сжимает, просто держит. А я не убираю. Скажите мне, дорогие мои, имела ли я право решать за чужого, по сути, человека? Выгнать его родню, порвать его бумаги? Или надо было отойти в сторону, не лезть в то, что меня, если разобраться, не касалось?