Публикация от 19 мая 2026

И где-то далеко, за лесом, выла собака, будто жаловалась кому-то на то, чего не умела сказать словами. На третий день Генка взялся «наводить порядок». Я пришла утром с кастрюлей каши и увидела: рассада, которую я приносила на подоконник Ефиму – укроп, петрушка, зеленый лук в обрезанных бутылках – стоит на крыльце, на морозе. Земля в бутылках уже схватилась льдом. Шторы Генка перевесил, стул Ефима переставил от окна к стене, половик скрутил и бросил в сени. – Развели тут огород на подоконнике, – сказал он мне довольно с порога. – Мухи, грязь, земля сыплется. Сестра моя, царство небесное, порядок любила. Ефим сидел у стены на переставленном стуле, и было видно, что ему неудобно: свет не падал, а книжка (он любил листать старую энциклопедию растений) лежала далеко, не дотянуться. Я молча собрала рассаду с крыльца, унесла к себе. Лук уже не спасти, перо пожухло, корни промерзли насквозь. Укроп, может, отойдет, если в тепло поставить. Мне было жалко не столько зелень (к весне новую посажу), сколько то, что Ефим каждое утро смотрел на эти бутылки и, кажется, улыбался. Левым уголком рта, чуть-чуть, но я видела. Потом я вернулась, поставила перед Ефимом кашу, налила воды в кружку. Генки не было, он ушел курить за сарай. Кружка Ефима, с которой он сидел утром, стояла пустая. Пустая и сухая – значит, с самого утра никто воды не подал. Когда Генка вернулся, на крыльце уже собрались Клавдия Петровна, почтальонша наша, и Серега-тракторист, который шел мимо. Генка при них громко, со смешком, сказал: – Вот развелось тут баб, лезут в чужой дом. Каждая норовит хозяйкой стать. А у человека родня есть, между прочим. Я стояла с кастрюлей в руках, и щеки горели так, будто меня по лицу ударили. Но ответила тихо при Клавдии, при Сереге: – Рассаду выбросил – Бог с ней, переживу. Но ты Ефиму за весь день кружку воды не поднес. Я видела, кружка стоит пустая с утра. Генка дернул плечом, буркнул что-то про «не учи», ушел в дом. Клавдия поджала губы, покачала головой. А вечером, когда я уже засыпала, она постучала в мое окно, поманила на крыльцо. – Тамар, – зашептала, поправляя очки на веревочке, – я слышала, он по телефону с кем-то говорил. Про документы какие-то. На дом, кажется. Говорил: «Подпишет, куда денется, руки-то целые... Ну, одна целая». Меня качнуло, я схватилась за перила. Клавдия еще что-то говорила, но я уже не слушала. Стояла, смотрела на темные окна дома Ефима, где за занавеской теплилась лампочка, и думала: а если не уходить? Если сказать, что мой дом тоже тут, через забор, через калитку, которую я сама поставила? Прогнала от себя эти мысли, легла. Но руки тряслись, пока я мыла посуду, и тарелка выскользнула, раскололась на две ровные половинки. На следующее утро я пришла к Ефиму раньше обычного. Генка сидел за столом, разложил какие-то бумаги, рядом лежала ручка. Ефим сидел напротив, моргал, уставившись на листы, как ребенок, которому показали задачу не по возрасту. Правая рука лежала на колене, левой он теребил край рубахи. Генка говорил ему размеренно, как глухому: – Ефим, ну ты пойми, тебе одному тут не справиться. Дом продадим, деньги пополам, тебя устроим, где уход нормальный. Сестра моя, царство небесное, не хотела бы, чтоб ты тут мучился. Я вошла тихо, Генка меня не сразу заметил. Увидела на полу, у ножки стола, осколки. Стекло, мед на половице, густой, темный, августовский. Банка. Та банка, которую Ефим каждую осень ставил мне на крыльцо. Она стояла на столе, я знала, видела вчера, как Ефим держал ее рядом, трогал иногда, будто гладил. Генка смахнул ее, расчищая место для своих бумаг. Мед растекался по полу, и по дому пахло летом: нелепо, дико, посреди зимы. Я наклонилась, подняла осколок. Поставила на стол, рядом с бумагами. Генка замолчал, уставился на меня. Ефим повернул голову, медленно, тяжело, смотрел снизу вверх, а в глазах была то ли просьба, то ли просто усталость.