Публикация от 19 мая 2026

Мед Ефим ставил мне на крыльцо каждую осень. Молча, без записки, без стука в дверь. Просто утром выходишь за водой, а на верхней ступеньке стоит литровая банка, еще теплая от его рук, и крышка закручена так туго, что приходится стучать ножом по ободку. Мы жили забор в забор. Мой дом – бабкин, я перебралась сюда после того, как потеряла мужа, а в городской квартире стало нечем дышать. Дом Ефима был напротив, через штакетник, с пристроенным зимовником для ульев и верандой, которую он подновлял каждую весну, хотя сидеть на ней было некому. Жену он потерял давно, сирень у крыльца одичала, разрослась до самой калитки, но он ее не обрезал, потому что жена сажала. Я посадила яблоню у нашего общего забора, саженцем еще, тоненькую, с тремя веточками. Сказала ему через штакетник: – Это чтобы тень давала на пасеку в жару, пчелам легче будет. Ефим кивнул, поправил кепку, ушел к ульям. Яблоня к тому времени, о которой я рассказываю, уже плодоносила, давала кислые, мелкие плоды, но свои. В Гремячем Ключе все про всех знают, деревня маленькая, дворов на полтора десятка. Знали и про нас с Ефимом, что забор в забор, что он мне мед, а я ему яблоки осенью через штакетник передаю. Но никто ничего не говорил, потому что говорить было не о чем. Соседи, что уж тут. А потом пришла зима. Нашла я его у зимовника, на утоптанном снегу между поленницей и дверью. Видимо, пошел проверить ульи, он каждый день заглядывал, слушал, гудят ли, и не дошел. Лежал на боку, кепка откатилась, правая рука вывернута. Метель к утру улеглась, тихо было так, что я услышала, как у него в кармане тикают часы. Скорую ждали долго, фельдшер из райцентра добирался по заносам. Я сидела рядом на корточках, подложив ему под голову свою фуфайку, гладила по плечу и приговаривала что-то, сама не помню что. Ефим смотрел на меня одним глазом – второй не открывался – и молчал. Впрочем, он и раньше молчал, только теперь молчание было другое, тяжелое, как мокрый снег на крыше. Из больницы его привезли через две недели. Правая рука не слушалась, речь путалась, ложку держал левой и проливал суп на рубаху. Я ходила к нему утром и вечером, варила, стирала, меняла постельное. Никто не просил, никто не звал. Просто калитка в заборе была, я ее когда-то сама поставила, чтобы не обходить кругом. Тогда, в первые дни, мелькнула мысль, а кто я ему, собственно? Соседка. Просто соседка, которая варит щи и выносит утку. Мелькнула и ушла, некогда было думать, надо было кормить. А через неделю приехал Генка. Брат ушедшей жены Ефима нарисовался под вечер на старой «Ниве», хлопнул дверцей, прошел мимо меня, будто мимо столба, и сразу в дом. Мужик рыхлый, лицо красное, куртка кожаная не по сезону, на пальце перстень-печатка. Такие обычно говорят громче всех в комнате и считают, что от этого становятся правыми. – Ну, что тут у нас? – сказал он, оглядывая кухню. И тут же, не дождавшись ответа, он выдал: – Сестра моя, царство небесное, просила за ним приглядывать. Вот я и приехал. Ефим сидел у окна, держал кружку в уцелевшей руке. Посмотрел на Генку, ничего не сказал. Генка повернулся ко мне, прищурился: – А ты кто ему будешь? Жена? Медсестра? Чего ходишь по чужому дому, хозяйничаешь? Горло перехватило, как бечевкой стянуло. Но я ответила ровно, спокойно: – Я соседка. А ты кто? За все годы, что я тут живу, ни разу не заглянул. Даже на Пасху Генка осекся, но ненадолго. Выставил на стол бутылку, нарезал колбасу прямо на клеенке, без тарелки, и объявил, что поживет «пока обстановка не прояснится». Ефим молчал, глядел в окно. Я вымыла за ним посуду, вытерла руки о передник и пошла домой. Ночью лежала, смотрела в потолок. Повторяла про себя, что соседка. Просто соседка. А внутри скребло, будто кошка точила когти обо что-то мягкое и живое. За стенкой тикали ходики, на дворе потрескивал мороз.