Истории из жизни
MAX ·
— Чаевничаем, — спокойно ответила Таисия. — Проходи, Гриша. Твой ужин на печи. Только, чур, есть в чулане. У нас тут женский разговор.
И Марьяна, промокнув глаза, вдруг слабо улыбнулась. Это была улыбка побежденной, которая вдруг поняла, что поражение — это не всегда конец.
Прошел еще год. Деревня Заозерье за это время изменилась мало — разве что дорогу к районному центру отсыпали щебенкой, да в клубе заезжий киномеханик стал показывать индийские фильмы.
А вот во дворе Таисии перемены были большие. Вместе с Марьяной, с которой они теперь почти подружились, они разбили небывалый цветник. Со всей округи ездили бабы смотреть на георгины размером с тарелку и розовые мальвы выше человеческого роста. Григорий по-прежнему жил в чулане. За это время он постарел лет на десять, стал молчаливым, перестал пить на праздники. Он смотрел на Таисию с тоской и надеждой, но она оставалась непреклонна.
Однажды осенним вечером, когда ветер срывал с берез последнюю позолоту, Таисия достала из сундука вышитый рушник. На белом льняном полотне красовалась пава с павлином — символ семейного счастья, которое она так и не получила. Она долго смотрела на узор, потом взяла ножницы и аккуратно разрезала рушник ровно пополам.
— Ты что делаешь? — ахнула Марьяна, зашедшая на огонек.
— Нити судьбы режу, — ответила Таисия. — Свои и его. Хватит.
Одну половину рушника она свернула и спрятала обратно в сундук. А вторую понесла в чулан.
Григорий сидел на своей жесткой лежанке и чинил хомут. Увидев Таисию с рушником в руках, он вздрогнул.
— Вот, — сказала она, протягивая ему ткань. — Это тебе. На новую жизнь. Собирайся, Гриша. Завтра поедешь в Селижарово. Я подала прошение в сельсовет. Развод нам дадут.
— Тая… — он вскочил. — Тая, я же все осознал. Я же люблю тебя. Всю жизнь любил. Дурак был, ослеп.
— Знаю, — ответила она. — Я знаю, что любишь. И я тебя, наверное, до сих пор люблю. Но жить с тобой больше не могу. Не потому, что зла держу. А потому, что я теперь другая. Мне не нужен мужик, которого я держу на привязи чувством вины. И мне не нужен мужик, который меня не ценил, пока не потерял. Отпускаю тебя, Гриша. Иди к Марьяне. Или куда хочешь. Ты свободен. И я свободна.
Григорий стоял, опустив руки. В его глазах блестели слезы — первый раз за все годы, что Таисия его знала. Он взял половину рушника, прижал к груди, потом резко развернулся и вышел во двор.
Больше он в дом не возвращался.
Утром следующего дня Марьяна прибежала запыхавшаяся.
— Тая! Григорий-то! Уехал! На рассвете с попуткой в Селижарово, а оттуда, сказал, на Север подастся, на лесозаготовки. Мне записку оставил: «Прости, Марьян, и ты прости. Не нужен я никому здесь».
Таисия стояла на крыльце и смотрела на опустевшую дорогу. Сердце сжалось, но боли не было. Была только светлая, горьковатая печаль, как вкус рябины, прихваченной первым морозцем.
— Ну и пусть едет, — сказала она, повязывая платок. — Может, там себя найдет. А мы, Марьян, с тобой новую жизнь начнем. Вон, забор между нашими огородами совсем покосился. Давай его снесем к лешему. Будет у нас один большой сад на двоих.
Марьяна улыбнулась сквозь слезы.
— А давай.
И они пошли к покосившемуся плетню, который когда-то разделял их миры. Солнце поднималось над крышами Заозерья, обещая долгий, ясный день. В кустах жимолости надрывались воробьи, а кот Филимон, разомлевший на осеннем солнышке, лениво приоткрыл один глаз, глядя, как две женщины, взявшись за топоры, принимаются ломать старую ограду.
Таисия ударила первой. Старая доска с хрустом подалась и упала в высокую, еще зеленую траву. В проломе открылся вид на Марьянин двор, на ее георгины и на большое небо, по которому плыли легкие, словно пух, облака. Она глубоко вздохнула и вдруг почувствовала, как впервые за долгие годы ей легко дышится. Не оглядываясь на прошлое, она смотрела только вперед, туда, где вместо пыльной дороги и покосившихся заборов теперь был общий, просторный и бесконечно красивый сад.
