Истории из жизни
MAX ·
Вернулась она в дом уже затемно. Григорий сидел все на том же месте, не зажигая лампы. На столе стыли остатки щей.
— Ты где была? — спросил он хрипло.
— Думала, — ответила она. — И придумала.
Он поднял голову.
— Жить будем, Гриша. Под одной крышей. Только ты мне теперь не муж. И я тебе не жена. Ты — квартирант в моем доме. Потому что дом этот я обиходила, я в него душу вложила. Будешь спать в чулане. К столу приходить, когда позову. А в мою горницу — ни ногой. И уйдешь ты из этого дома только тогда, когда я решу. Или когда сам созреешь уйти по-хорошему. Но пока ты тут — будешь помнить, что ты сделал. Каждую минуту.
Григорий молчал. Потом встал, взял с печи свой старый тулуп и вышел в сени, в чулан. Таисия слышала, как он там гремит ящиками, устраивая лежанку. Она села за стол, налила себе холодных щей и съела их, не чувствуя вкуса. В доме стало невыносимо тихо.
Шли дни. Деревня Заозерье жила своей жизнью: сеяли, сажали, ждали тепла. Таисия вставала с петухами, доила корову Зорьку, управлялась по хозяйству. Григорий уходил в лесхоз ни свет ни заря, возвращался поздно, ел молча, отводил глаза и уходил в свой чулан. О Марьяне не было ни слуху ни духу. То ли он и правда порвал с ней, то ли стал осторожнее — Таисию это уже не волновало.
Она начала заниматься тем, на что раньше не хватало времени и душевных сил. Достала с чердака старые мамины пяльцы и начала вышивать рушники — не простые, а с затейливым красным узором, который назывался «пава с павлином». Ездила в Селижарово, записалась в библиотеку, брала книги по агрономии, мечтала разбить палисадник с редкими цветами. Клавдия Петровна из сельпо, видя, как Таисия расцвела лицом, хоть и похудела, только качала головой: «От гордости бабы еще краше становятся, вот ведь дело какое».
А в душе у Таисии зрело зерно. Не мести, не обиды, а какого-то нового, незнакомого ей чувства — свободы. Оказывается, можно жить и не ждать. Не прислушиваться к шагам за дверью. Не вздрагивать от запаха чужих духов.
Однажды вечером, в начале июня, когда черемуха уже отцвела, а сирень только набирала цвет, в калитку постучали. Таисия вышла на крыльцо и обомлела.
У ворот стояла Марьяна. Без платка, в нарядном ситцевом платье, с небольшим узелком в руках. Лицо у нее было заплаканное, но взгляд — твердый.
— Здравствуй, Таисия Сергеевна, — сказала она, впервые назвав ее по отчеству.
— Здравствуй, Марьяна, — ответила Таисия, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее.
— Пусти в дом. Разговор есть.
Они прошли в горницу. Григория не было — задержался в лесхозе на собрании. Таисия поставила чайник, достала варенье из прошлогодней смородины. Марьяна сидела на краешке стула, комкая в руках платок.
— Я пришла… прощения просить, — выдавила она наконец. — За то, что было. За Григория. Глупая я была, думала, уведет он меня в свой дом, заживем. А он… он мне на прошлой неделе сказал, что между нами все кончено. Что ты его из дому выгнала в чулан, но он все равно к тебе вернуться хочет. А я… я как оплеванная осталась.
Таисия слушала молча.
— Я не за него просить пришла, — продолжила Марьяна, и голос ее дрогнул. — Я за себя пришла. Одна я совсем. Мужа схоронила, деток бог не дал. Думала, Григорий — спасение мое. А он… он так и остался твоим. Даже когда спал в моей постели, он все равно был твоим. Я это теперь поняла.
Таисия долго смотрела на нее. Врага она видела в этой женщине много месяцев. А теперь видела просто усталую, запутавшуюся бабу, такую же одинокую, как и она сама.
— Не нужно прощения, Марьяна, — сказала Таисия тихо. — Я не судья тебе. Ты у меня мужа не крала. Он сам ушел. А раз сам ушел — значит, и не было его у меня по-настоящему.
Марьяна заплакала, уткнувшись в свой платок. Таисия пересела к ней, обняла за плечи. Так они и сидели вдвоем, пока не закипел чайник.
Когда Григорий вернулся домой и увидел в горнице Марьяну, пьющую чай с его женой, он застыл в дверях, как громом пораженный. Лицо его вытянулось, в глазах заметался страх.
— Вы… чего это? — выдавил он.
