Истории из жизни
MAX ·
Таисия поставила перед ним миску со щами. Села напротив, подперев щеку рукой.
— А ты чего? — Григорий подозрительно уставился на нее, хлебая щи. — Сама не ешь?
— Сыта, — ответила она.
— Да чем сыта? Ты ж с утра крошки во рту не держала.
Таисия промолчала. Он пожал плечами и продолжил есть, громко чавкая. Раньше этот звук ее умилял — мужик в доме, живой, теплый, голодный. Теперь он вызывал только глухое раздражение.
— Гриша, — позвала она, когда он уже доедал второй кусок хлеба.
— А?
— Я сегодня мимо двора Марьяны ходила.
Ложка в его руке замерла. Потом он очень медленно положил ее на стол. В горнице повисла такая звенящая тишина, что было слышно, как Фельдмаршал кукарекает у соседей через два дома.
— И что? — спросил он, глядя в стол.
— И слышала тебя.
Он не стал отпираться, не стал врать про ветер и про то, что ей показалось. Это было единственное, за что Таисия сейчас могла его уважать — он не унижал ее глупой ложью.
— Что слышала? — его голос сел.
— Что я — ветла. Кость в горле. Что я вросла, и меня не сдвинуть.
Григорий побагровел. На скулах заходили желваки. Он смотрел в стену, но не видел ее.
— Это я так… к слову. Мужские разговоры, Тая. Ты не бери в голову.
— Я уже взяла, — ответила она. — Ты думал, я не узнаю? Думал, я дура? Я же чувствовала, Гриша. Каждый вечер, когда ты мылся перед сном, от тебя пахло не лесом, не соляркой, а духами. «Ландыш серебристый». Красивое название.
Он молчал.
— Я не кричать пришла, — продолжила Таисия. — И бить посуду не буду. Я хочу понять, Гриша. Зачем? Чего тебе не хватало? Ты приходил — я накрывала. Ты уставал — я молчала. Ты хотел сына — я молилась, хотя знала, что бог не даст. В чем я виновата перед тобой?
Григорий поднял на нее глаза, и в них Таисия увидела не раскаяние, а затравленность загнанного в угол зверя.
— Ни в чем ты не виновата, — выдохнул он. — В том и дело, что ни в чем. Ты, Тая, святая. А я так не могу. Ты меня своей правильностью задушила. Я с тобой как на исповеди. А с Марьяной я — живой. Она ругается, она смеется, она может меня к чертям послать. А ты — терпишь. И от этого тошно.
Таисия смотрела на него и чувствовала, как земля уходит из-под ног. Он обвинял ее в том, что она была хорошей женой. Это было так чудовищно, так несправедливо, что на секунду ей захотелось рассмеяться ему в лицо. Но она сдержалась.
— Хорошо, — сказала она, вставая. — Раз я тебя задушила, давай разведемся. Поеду в Селижарово, подам заявление. Дом твой, все нажитое твое. Я уеду к сестре в Вышний Волочёк. Мешать тебе жить не буду.
Григорий вскочил.
— Ты что, сдурела?! — заорал он так, что Филимон шарахнулся под печку. — Куда ты поедешь? Ты что, позорить меня перед людьми удумала? Скажут, Гришка Рябов жену выгнал!
— А это не так? — она усмехнулась. — Ты же меня уже выгнал. Из своего сердца. Из своей постели. Осталось только из дома.
Он тяжело дышал, сжимая и разжимая кулаки. Потом вдруг обмяк, сел обратно на лавку и уронил голову на руки.
— Не уезжай, Тая. Не надо. Я все исправлю.
— Как? — спросила она тихо. — Как ты это исправишь? Сотрешь мне память? Заставишь не слышать то, что я слышала?
— Я порву с Марьяной. Сегодня же. Прямо сейчас пойду и скажу.
— И она тебя поймет? Отпустит с миром?
Григорий промолчал. Таисия знала Марьяну — та была баба цепкая, вцепится, не оторвешь.
— Не ходи, — сказала вдруг Таисия. — Не унижайся. Я не хочу, чтобы ты ради меня отказывался от того, что тебе дорого. Это будет не искренне. Это будет из страха остаться без горячих щей и чистой рубахи.
Она вышла в сени, накинула старый ватник и вышла во двор. Вечерело. Солнце садилось за крышу кузницы, и небо наливалось густой, тревожной краснотой. Таисия пошла к ручью. Она села на поваленное дерево и стала смотреть, как вода бежит по камням. Мысли в голове были тяжелые, но ясные.
Она не могла уехать. Не сейчас. Сил не было начинать с нуля. Но и жить, как раньше, она уже не могла. Значит, нужно было жить как-то по-другому.
