Публикация от 18 мая 2026

— А меня, значит, сдвинуть можно? — Марьяна отстранилась, и солнечный луч упал на ее лицо. Оно было красивым, но усталым, как у бабы, которая все поняла, но продолжает ждать. — Марьян… Не заводись. — Я не завожусь. Я просто думаю, Гриша: если я для тебя — дровяник, то, может, и не нужна я тебе вовсе? Может, ты просто боишься один остаться? В дровянике повисла тишина. Таисия стояла, вцепившись рукой в шершавую доску. Она чувствовала, как внутри нее не плачет, не кричит, а что-то тихо, методично рвется. Как будто нитка за ниткой расходятся швы, которыми она пришивала себя к этой жизни, к этому дому, к этому мужчине. Она вспомнила, как познакомилась с Григорием. Это было в районном центре, в клубе, куда ее, молоденькую учительницу начальных классов, силком затащили подруги. Он приехал из Заозерья на грузовике с зерном и был такой огромный, неуклюжий, что все над ним посмеивались. А Таисии стало его жалко. Ей всегда было жалко тех, кто не вписывается. Она думала — согреет его, отмоет, научит улыбаться. И ведь научила же. Только улыбался он теперь другой. Она не стала ни кричать, ни ломиться в калитку. Зачем? Чтобы он вышел, красный, растерянный, начал мямлить про «бес попутал»? Чтобы Марьяна смотрела на нее с жалостью или, того хуже, с презрением? Нет. У нее, у Таисии, гордость была не показная, не крикливая, а та, что крепче стали — внутренняя. Она медленно нагнулась, подняла кошелку, отряхнула ее от грязи и, не оглядываясь, пошла прочь. Только у самого ручья, где никто не мог видеть, она остановилась и прижалась лбом к холодному стволу старой ветлы. Кора пахла сыростью и вечностью. Слезы не шли. Внутри была пустыня. В магазине было пусто. Продавщица Клавдия Петровна, тучная женщина с одышкой, раскладывала на прилавке комковой сахар. — Таюшка, ты что, с лица спала? — всплеснула она руками. — Али захворала? — С утра живот прихватило, — ровно соврала Таисия. — Ветрено нынче. Она купила две буханки черного, кирпичик белого (Григорий белый не ел, но это уже не имело значения) и пачку дрожжей. Расплатилась мелочью, стараясь не смотреть на удивленный взгляд Клавдии Петровны. Обратный путь занял целую вечность. Таисия шла по деревне, и ей казалось, что все встречные знают. Вот бабка Ненила смотрит с укоризной, вот ребятишки пробежали — и те, небось, пальцем показывают. Она гнала от себя эти мысли. Никто ничего не знал. Знала только она. И этого знания было достаточно, чтобы мир вокруг переменил цвет. Раньше небо было синим, а теперь — белесым, как выцветший ситец. Дома она первым делом растопила печь. Огонь занялся весело, затрещал березовыми полешками. Таисия поставила чугунок с водой, бросила туда луковицу и кусок мяса из погреба. Руки делали привычную работу, а душа была далеко. Она достала из комода старый альбом с фотографиями. Вот они с Григорием у сельсовета в Селижарово. Она в белом платье, которое шила сама, ночами переделывая мамино подвенечное. Он в гимнастерке, смущенный, держит ее под локоть так бережно, словно боится сломать. Куда все делось? Когда он перестал смотреть на нее так, будто она — драгоценность? Может, когда случился первый выкидыш? Или когда второй? Или когда врач сказал, что детей у них, скорее всего, не будет, и Григорий вышел во двор и до утра колол дрова, круша чурбаки с такой яростью, что щепки летели на крышу сарая? Она закрыла альбом и спрятала его обратно, подальше с глаз. Время тянулось медленно. Таисия выскоблила добела стол, перемыла посуду, перебрала крупу. Ближе к обеду калитка наконец скрипнула. Григорий вошел в сени, скинул сапоги, крякнул: — Ну и грязища на улице. Весь извозился. Тая, ты где? — Здесь я. Она стояла у печи с ухватом в руках. Лицо ее было спокойно, только глаза смотрели мимо мужа, в угол, где висели пучки сушеной мяты. — Есть давай, — он плюхнулся на лавку, потирая руки. — Мотался сегодня как проклятый. С утра на делянке лес валили, потом в контору вызывали, отчетность требовали. Умаялся.