Публикация от 18 мая 2026

Таисия ступила на крыльцо, и старая половица отозвалась протяжным, ноющим скрипом — тем самым, к которому она так и не смогла привыкнуть за восемь лет жизни в доме мужа. В руке у нее болталась плетеная кошелка, сплетенная еще дедом Спиридоном в незапамятные времена. День обещал быть щедрым на солнце, что для конца апреля в деревне Заозерье было редкостью. Обычно в это время дороги раскисали так, что ни пройти, ни проехать, а небо висело низкое, серое, словно мокрый войлок. Но сегодня природа будто решила сделать передышку: воробьи сходили с ума в кустах жимолости, а воздух пах талой водой и горьковатым дымком от соседской бани. Она оглядела двор цепким взглядом хозяйки. Рыжий петух с драным хвостом, гордо носивший имя Фельдмаршал, надзирал за тремя курицами у сарая. Кот Филимон, ленивый до безобразия, развалился прямо на старом, рассохшемся корыте, подставив пузо утреннему свету. Калитка, как и вчера, и позавчера, пела фальшивую ноту при малейшем дуновении ветра — петли пора было мазать солидолом, да все руки не доходили. — К обеду буду, Тая, не теряй, — голос Григория раздался от сарая, где он возился с упряжью. Он подошел, сутулый, широкий в кости, пахнущий кожей и машинным маслом, и торопливо чмокнул ее в висок. — За хлебом сгоняй, а то вечерять не с чем. Таисия кивнула, глядя, как он неуклюже запахивает брезентовую куртку. Григорий работал теперь в лесхозе — место хлебное, но беспокойное. «К обеду» в его устах давно превратилось в пустой звук, вроде тиканья старых ходиков. С тех пор как его перевели на делянку под Сосновкой, он стал приходить затемно, усталый, отстраненный, пахнущий не стружкой, а каким-то сладковатым, приторным парфюмом — «Ландыш серебристый», кажется. Таисия не спрашивала. Она умела ждать. Это умение въелось в нее с молоком матери, с долгими северными зимами, когда ждешь весну, ждешь письма, ждешь возвращения мужиков с путины. Магазин «СельПО» стоял на другом конце деревни, но Таисия пошла не по главной улице, где с утра уже собирались старухи на завалинке, а огородами — через бывший барский сад, вдоль ручья Гремучего. Там было тише. И как-то спокойнее думалось. Она миновала старую ветлу, расколотую молнией еще в позапрошлое лето, и ступила на мостки, перекинутые через ручей. И тут услышала его. Голос вырвался из-за высокого заплота, которым вдова Марьяна, слывшая в Заозерье бабой вздорной и красивой, отгородила свое подворье. Ставни ее дома всегда были наглухо закрыты, но голоса сквозь щелястые доски летели ясные, как водица в Гремучем. — …да брось ты трястись, Марьян. Я ж говорю, никто не хватится. Таисия моя до вечера по грядкам копаться будет, ей и дела нет. Таисия остановилась, словно налетела на невидимую стену. Кошелка выскользнула из ослабевших пальцев и шлепнулась в грязь. Хлеб. Она шла за хлебом. А нашла вот это. Голос был Гришин. Она бы узнала его из тысячи — эту глуховатую, простуженную хрипотцу и манеру проглатывать окончания слов, когда он хотел казаться проще, чем есть. В заборе, там, где доска отошла от сырости, чернела узкая щель. Таисия, почти не дыша, прильнула к ней глазом. Она увидела внутренний двор, заросший спорышем, и приоткрытую дверь в дровяник. Там, в полумраке, угадывались две фигуры. Григорий стоял, прислонившись плечом к косяку, и крутил в руках пуговицу на платье Марьяны. Пуговица была перламутровая, с розовым отливом — не чета тем серым, что Таисия пришивала ему на выходные рубахи. — И долго ты так будешь? — голос Марьяны звучал не томно, не игриво, а с какой-то застарелой обидой. — Год уже бегаешь, Гриша. Как пацан. То в лес меня водишь, то в дровяник прячешь. Мне уж соседки в глаза смотреть стыдно. — А ты не смотри, — он хмыкнул, и в этом хмыканье Таисии послышалось что-то чужое, барское, чего за мужем она никогда не знала. — Чего тебе делить с ними? Ты у меня — праздник. А дом… Дом — это другое. Таисия — жена. Кость в горле, но родная. Куда ж я ее дену? Она же как та ветла у ручья — стоит, молчит, корнями в землю вросла. Не сдвинешь.