Истории из жизни
MAX ·
Впервые — самой.
— Роман, — произнесла Лариса, и голос у неё стал удивительно ровным. — Я тебя любила. Давно. Может, и сейчас что-то осталось. Я врать не стану.
Он поднял голову так быстро, будто ему вернули воздух.
Но она договорила прежде, чем эта надежда успела стать ответом.
— Только я больше не хочу, чтобы меня брали тогда, когда удобно. Даже если это делаешь ты.
Он побледнел ещё сильнее.
— Я не из удобства…
— Может, уже и нет, — остановила она. — Только мне с этим жить потом. Не тебе. Мне потом каждое слово людей слушать. Каждый взгляд. Каждую свою мысль в плохой день. Я должна знать, что рядом со мной человек, который выбрал не потому, что пора. А потому, что иначе не может.
Роман молчал.
И в этом молчании впервые не было ни бравады, ни привычной мужской уверенности.
Только растерянность.
Наверное, полезная.
Наверное, запоздалая.
— И что мне теперь делать? — спросил он наконец.
Лариса посмотрела на него долго.
Так долго, что он уже сам начал догадываться.
— Не просить у меня ответ сегодня, — сказала она.
Он моргнул.
Будто не ожидал, что испытание окажется не в словах, а во времени.
— Иди домой, Роман. И подумай не о том, как тебе жить одному. Подумай о том, кто я для тебя, когда тебе не страшно остаться без жены, без дома, без привычного тепла. Если и тогда придёшь — поговорим.
— А если не придёшь? — вырвалось у него.
Теперь уже она поняла всё.
Ему впервые стало страшно потерять её по-настоящему.
Не как возможность.
Как человека.
Лариса слегка сжала губы.
— Значит, так и должно быть.
Она развернулась не сразу.
Сначала придержала рукой калитку.
Потом сделала тот самый осторожный шаг, от которого когда-то зависело всё её детство, а теперь — взрослая жизнь.
Роман инстинктивно подался вперёд.
Но не коснулся её.
Наверное, впервые понял: не всякую боль можно облегчить, подставив локоть.
Некоторое человек должен пройти сам.
И она тоже.
И он.
Лариса вошла во двор.
Калитка осталась приоткрытой.
Не захлопнутой перед ним.
Но и не распахнутой.
Роман ещё долго стоял на дороге.
Пыль оседала на сапоги.
Солнце жгло в затылок.
У соседнего палисадника рыжий кот открыл один глаз, посмотрел на него и снова улёгся, как будто всё самое важное уже произошло.
Из дома вышла Анастасия.
Не сразу.
Спустя несколько минут.
В руках у неё было пустое ведро.
Она глянула на Романа без злобы, но и без той мягкости, к которой он привык от старших женщин.
— Ну что, Роман, — сказала она, — легко думал будет?
Он криво усмехнулся.
— Нет.
— И правильно.
Она пошла к колодцу медленно, чуть сутулясь, как все женщины, которые слишком много носили на себе и воду, и годы.
На полпути остановилась.
Не оборачиваясь, добавила:
— Её всю жизнь недооценивали. Не вздумай стать ещё одним.
Он ничего не ответил.
Потому что тут ответить было нечего.
Вечером в доме Ларисы долго не зажигали свет.
Они с матерью сидели на кухне молча.
На столе стыла картошка в мундире.
Чайник дважды вскипал и дважды снимался с плиты.
Лариса смотрела в окно, где медленно серело небо.
Мать не лезла с советами.
Только в какой-то момент положила ладонь поверх её руки.
Этого хватило.
— Ты сердишься? — тихо спросила Лариса.
— За что? — удивилась мать.
— Что я его не удержала.
Анастасия долго молчала.
Потом вздохнула.
— Дочка, женщина не собака, чтобы удерживать. Если мужчина приходит, он должен сам знать, зачем пришёл.
Лариса впервые за день закрыла лицо ладонями.
Не заплакала.
Просто посидела так немного.
Будто всю жизнь держала спину прямо и только сейчас позволила себе чуть согнуться.
Ночью нога разболелась на погоду.
Так бывало всегда после сильного волнения.
Она лежала и слушала, как за стеной тихо кашляет мать.
Как на улице хлопает где-то неплотная ставня.
Как далеко у дороги проезжает поздняя машина.
И думала не о том, любит ли её Роман.
А о том, научилась ли она наконец любить себя хоть немного больше, чем собственный страх одиночества.
Через три дня он не пришёл.
Через неделю тоже.
