Истории из жизни
MAX ·
Но я не хотела пропускать это мимо ушей. В тот момент, сидя на полу своей идеальной кухни среди грязной посуды, я вдруг почувствовала, как на смену обиде приходит холодная, спокойная ясность.
Нина Георгиевна сказала, что моя еда несет угрозу её здоровью? Что ж. Я услышала её. Больше я не подвергну жизнь матери своего мужа такой опасности. Никогда.
Первое время Илья думал, что я просто обиделась и скоро отойду. Спустя пару недель Нина Георгиевна заехала к нам в гости “на минуточку”, которая, как обычно, растянулась на два часа. Время близилось к ужину.
Я достала из духовки румяную лазанью. Разрезала её, положила огромный, исходящий паром и сыром кусок на тарелку Ильи. Затем налила себе бокал вина и села за стол.
Нина Георгиевна выжидательно смотрела на меня.
— Анечка, а мне тарелочку? — наконец не выдержала она, сглотнув слюну. Аромат на кухне стоял сумасшедший.
Я посмотрела на неё с самым искренним и участливым выражением лица, на которое только была способна.
— Ой, Нина Георгиевна! Вы же знаете, как я плохо готовлю. Лазанья получилась жирноватой, да и специй я снова переложила. Я никак не могу простить себе тот случай с уткой. Я так боялась за ваш желудок! Поэтому я решила, что больше не имею морального права подвергать ваше слабое пищеварение таким испытаниям.
Я встала, открыла шкафчик и достала пачку самых обычных, сухих крекеров “Мария”. Положила три штучки на блюдце и поставила перед свекровью вместе с кружкой черного чая без сахара.
— Вот, пожалуйста. Это абсолютно безопасно. Никаких ресторанных выкрутасов.
Глаза Нины Георгиевны округлились. Она переводила взгляд с румяной лазаньи в тарелке сына на бледные сухарики перед собой.
— Ты что… издеваешься? — прошипела она.
— Что вы, мама! — я даже приложила руку к груди. — Я исключительно о вашем здоровье забочусь. Вы же сами сказали: моя готовка для вас опасна. Я сделала выводы.
Илья, поняв, что происходит, уткнулся в свою тарелку, чтобы скрыть улыбку. Он не стал вмешиваться.
Свекровь демонстративно отодвинула чай, гордо вскинула голову и заявила:
— Я не голодна.
И уехала через пятнадцать минут.
С того дня моя жизнь изменилась. С моих плеч свалился огромный груз. Мне больше не нужно было выслуживаться, не нужно было ломать голову над тем, чем угодить женщине, которой невозможно угодить в принципе.
Когда Нина Георгиевна приходила в гости, я продолжала готовить для себя и мужа. Я пекла пироги, запекала мясо, варила сложные борщи и солянки. И каждый раз, когда свекровь оказывалась за нашим столом, перед ней появлялся неизменный стакан чая и фабричное печенье, купленное специально для неё.
Конечно, она не сдалась без боя. Она пыталась давить на жалость, пыталась жаловаться Илье.
— Твоя жена меня голодом морит в моем же собственном доме! — кричала она ему в трубку так громко, что я слышала это из другой комнаты. (Хотя квартира была куплена нами в ипотеку, свекровь упорно считала ее “своей”).
— Мам, — спокойно отвечал Илья, которого я заранее предупредила о своей непреклонной позиции, — Аня просто очень трепетно относится к твоим словам. Ты раскритиковала ее еду, сказала, что тебе от нее плохо. Аня не хочет брать на себя ответственность за твое самочувствие. Если хочешь есть — приноси еду с собой или извинись и скажи, что тебе нравится, как она готовит.
Извиниться? Признать правоту невестки? Для Нины Георгиевны это было равносильно публичной казни. Она предпочла выбрать роль жертвы.
Среди родственников поползли слухи. Тетки и кузины Ильи начали коситься на меня на семейных сборищах. Нина Георгиевна всем красочно расписывала, какая я жестокая, бессердечная и как я издеваюсь над больной, пожилой женщиной.
Однажды мне даже позвонила сестра Нины Георгиевны, тетя Тамара.
— Аня, деточка, ну нельзя же так. Это же мать твоего мужа. Ну поругались, ну с кем не бывает. Накорми ты её, жалко тебе куска мяса, что ли?
